Гелвада поднял брови и сказал:

— Из вас вышел бы великолепный детектив.

— Молчите и не прерывайте меня, потому что я легко могу убить вас.

— Я не сомневаюсь. Но уверяю вас, что это не принесет ни мне, ни вам никакой пользы. Итак, вы приехали сюда и нашли машину. А затем?

— Затем я пошла вдоль обрыва. Я шла по тропинке и нашла место, где скала упала. Я спустилась вниз к камням.

Гелвада видел слезы, бегущие по ее лицу.

— И я нашла его… моего бедного Жюля. — Гелвада сказал с сожалением:

— Мадемуазель, позвольте сказать, что я вам глубоко сочувствую. Если вы выслушаете меня, я вам за минуту докажу, что я никоим образом не виноват в смерти Тодрилла. Я уверен, что смогу доказать это.

Его лицо выражало такую доброжелательность, такая очаровательная улыбка играла на его губах, что невольно тень сомнения появилась на лице у девушки,

— Позвольте задать вам пару вопросов, мадемуазель, — сказал Гелвада. — Я полагаю, что когда вы спустились к камням и обнаружили тело своего возлюбленного, у вас хватило храбрости обыскать его?

— Да, — ответила она, — я обыскала. Он обещал, что если он по какой-либо причине не сможет вернуться в Сант-Лисс, чтобы встретиться со мной вечером…

Гелвада быстро спросил:

— После окончания спектакля?

— Итак, — сказала она, — итак… вы себя разоблачили. Вы следили за нами. Жюль сказал, что за ним все время следят глаза врагов и никогда не оставляют его в покое. Если это неправда, то как вы узнали, что я актриса? Ответьте мне на этот вопрос.

— Мадемуазель, — сказал Гелвада, — в вас видна актриса. Я думаю, что вы великолепны на сцене. Нельзя не увидеть что-то от искусства в вашем лице, в каждом вашем движении. Я догадался об этом… Но простите меня, что я вас прервал. Итак, мсье Тодрилл обещал вам, что если он не вернется и не встретится с вами в Сант-Лиссе после спектакля… тогда что?

— Он обещал, что пришлет мне записку и укажет на что-то, что даст мне возможность узнать, кто убийца. Я знаю, что его сбросили со скалы. Он был очень умный и смелый. Он не мог бы упасть случайно. Он обладал превосходным чутьем. Я знаю, что его убили.

— Несомненно, мадемуазель, — сказал Гелвада, — вы совершенно правы. Итак, вы обыскали тело, потому что надеялись найти записку, которую он, возможно, написал, но не смог передать вам. И вам не удалось найти ее?

Она кивнула. Теперь она держала пистолет в руке опущенным. Гелвада подумал, что хотя она и очень поддается эмоциям, ему было бы легко ее обезоружить. Но он решил, что в этом нет необходимости.

— А затем? — спросил Гелвада.

— Затем я нашла нечто, что убедило меня, что его убили. В верхнем кармане его жилета я нашла записку, в которой говорилось, что он боится маки и ищет спасения от своих страхов в самоубийстве.

— Конечно, очень смешная идея, мадемуазель, — сказал Гелвада. — Но скажите мне, разве это невозможно, что мсье Тодрилл мог бояться маки?

Она сказала свистящим шепотом:

— Вы дурак. Почему он должен бояться маки — он, прекрасный агент в разведке Франции, — кто был одним из первых организаторов групп маки в этой стране, кто боролся зубами и ногтями против немцев? Мой смелый… смелый… Жюль… Почему бы он должен был бояться маки?

— Конечно, — сказал Гелвада, — вы совершенно правы. Несомненно, он был убит кем-то, кто работает на нацистов.

— Верно. Но почему этим убийцей не можете быть вы?

Гелвада сел на откидное сиденье «тайфуна» и закурил. Он чувствовал себя очень уверенно.

— Уверяю вас, мадемуазель, что это был не я. Я докажу это очень легко. Мы выяснили, что вы нашли записку о самоубийстве и забрали ее, потому что знали, что ее положили, чтобы скрыть убийство. Ее положили, чтобы ввести в заблуждение полицию, когда тело в конце концов обнаружат. Надеялись, что записка заставит их поверить в то, что Тодрилл был одним из тех предателей, которого настигло возмездие от рук одного из патриотов Франции, пострадавших в годы войны. Вы так думали, не так ли?

— Конечно, — ответила Она.

Гелвада посмотрел на нее. Ее голубые глаза были широко раскрыты, лицо было исключительно искренним.

— Мадемуазель, я прошу вас внимательно выслушать меня. Я знаю, что все, что вы говорите, правда. Я знаю это, потому что был помощником Жюля Тодрилла, его коллегой. Я также ждал его возвращения в Сант-Лисс, где он должен был встретиться со мной. Я также знал опасности, с которыми он столкнется здесь, в Сант-Брие. Как и вы, я приехал сюда сегодня вечером, зная, что у него было назначено свидание около церкви и пытаясь найти причину происшедшего.

— Это правда? Могу я вам поверить?

— Я легко докажу вам это, мадемуазель. Вы должны понимать, что, как ни велика была ваша уверенность в моем дорогом друге Жюле, были вещи, о которых он не мог вам говорить, — тайны, которые принадлежали только ему и Франции, — секреты, о которых я — его друг, компаньон и коллега — только догадывался. Как и вы, я страстно желаю найти убийцу, которого убью собственными руками. — Гелвада театрально встал на ноги.

— Мадемуазель, я докажу вам, что то, что я говорю, — верно, и то, что я сказал, — правда. Когда, как и вы, я нашел тропинку вниз к камням сегодня вечером, когда я понял, что это место внизу там — защищенное со всех сторон — было идеальным местом для тайной встречи, которую, как я знал, Жюль собирался провести с кем-то, о ком я мало знал, я спустился к камням. Я нашел его тело. Как и вы, я обыскал его, но, — Гелвада встал во весь рост, — я ничего не взял с тела, мадемуазель. Напротив, я оставил кое-что на нем. Я оставил нечто такое, что, без сомнения, докажет, что я был другом вашего возлюбленного. Я оставил кое-что для полиции, что заставит их более усердно искать убийцу.

Гелвада замолчал. Он чувствовал, что его последняя речь произвела большое впечатление.

— Что вы оставили? — спросила она. — Скажите мне.

— Мадемуазель, вы, возможно, и не знаете, но каждый агент французской службы безопасности должен носить с собой свою микрофотографию. На оборотной стороне этой фотографии записываются его данные, так что в случае необходимости он может подтвердить свою личность. Я видел эту микрофотографию моего друга Тодрилла. Я сам увеличил ее — сделал увеличенную копию микрофотографии, хранящейся в Париже. Я оставил эту фотографию на теле, мадемуазель. Если вы спуститесь со мной, вы найдете ее.

Она взглянула на него. Рот у нее слегка приоткрылся. Гелвада понял, что она проглотила историю, проглотила крючок и наживку.

— Мсье, я начинаю верить вам. Я хотела бы видеть эту фотографию.

— Пойдемте со мной.

Он повел ее через церковный двор к тропинке с обрыва. Когда они немного прошли, он протянул руку и забрал у нее автоматический пистоле. Она охотно отдала его. Он видел слезы, бегущие по ее лицу. Положив пистолет в карман пиджака, он молча пошел рядом с ней. Подул легкий бриз с моря, и Гелвада глубоко вдохнул свежий воздух. Он думал, что Тодрилл, должно быть, был очень хорош.

О'Мара проснулся. Лежал моргая, пытаясь привыкнуть к яркому солнечному свету, лившемуся через высокие окна. Он лениво потянулся.

«Жизнь, — подумал О'Мара, — является цепью тесно связанных между собой событий, вызываемых малейшим толчком. А иногда и без толчка». Не так давно в прошлом он играл роль того, что американцы называют «плейбой» в Капакабане и Рио-де-Жанейро. Он сказал сам себе, что пока дело в руках Куэйла, он может — пока кто-нибудь снова не решится начать войну — распрощаться с заботами.

А затем Куэйл решил прислать сообщение, и все стало непрочным, зыбким — все, что казалось важным. «А было ли все вообще важным», — подумал О'Мара. Имели ли значение Рио, прекрасная Эвлалия или что-нибудь еще? Действительно ли это было ему важно? Он понимал, что не может уверенно ответить на этот вопрос.

В любом случае, это было прощанием со всем. Сейчас он лежал в постели другой женщины — что сказала бы Эвлалия на это, подумал он, — с обожженными пальцами и с нерешенными проблемами. Он позволил себе поразмышлять. Было бы чертовски смешно, если бы Эвлалия — по известным ей одной причинам — решила бы приехать в Сант-Брие и нашла бы его на прекрасной вилле, построенной на собственной земле, и с роскошной женщиной рядом. Что подумала бы Эвлалия? О'Мара ухмыльнулся. Уж на этот вопрос он знал ответ. Мог быть большой скандал. Что бы натворила Эвлалия… и поскольку этого не случилось и, вероятно, никогда не случится, об этом не стоило и думать.