Зилла Стивенсон сидела у себя дома перед туалетным столиком. Она жила на втором этаже в доме, расположенном на улочке, выходящей на Риджент-стрит.

Она посмотрелась в трехстворчатое зеркало и решила, что имеет все данные для того, чтобы понравиться. В одиночестве она пыталась представить себе, какого типа женщины должны нравиться Фоудену.

Фоуден был не только крепко сбит, но и неглуп. Следовательно, произвести на него впечатление было под силу умной, привлекательной и хорошо одетой женщине.

Она слегка поморщилась. Столько усилий, чтобы добиться такого эффекта! И все ради какого-то никому неинтересного Фоудена, одного из тех, кого следовало очаровывать и заставлять думать и действовать по чужому, заранее начертанному плану.

Она поднялась и внимательно оглядела себя в зеркале с головы до ног. На ней было пальто и юбка облегающего силуэта. Черная юбка была слегка тесновата в бедрах, а покрой пальто подчеркивал ее великолепную фигуру. В ее гардеробе было предостаточно костюмов и платьев, купленных на деньги Куэйла, не скупившегося на такие расходы. По ее лицу пробежала вынужденная улыбка. Если Куэйл и не бывал особенно щедр при оплате своих агентов, то, по крайней мере, следил, чтобы они не испытывали нужды в косметики или одежде, необходимой для выполнения его заданий. Ее собственный гардероб, наверняка, обошелся ему не меньше, чем в пятьсот, а то и шестьсот фунтов. Но что толку в этих чудесных платьях — они надевались всего лишь по разу, как театральный реквизит. Это просто расточительство! Вот если бы можно было красиво и изысканно одеваться для того единственного человека, который мог бы ей понравиться! Она вдохнула сигаретный дым и посмотрела на себя в зеркало задумчивым и одновременно испытующим взглядом. Ее шевровые лакированные туфли на высоких каблуках выгодно подчеркивали изящество подъема и щиколоток, обтянутых тонкими шелковыми чулками телесного цвета. Под пальто превосходного покроя была надета креп-жоржетовая блузка с плиссированным воротником. Ее нежно-голубой цвет замечательно оттенял свежесть лица. Голову увенчивала шляпка с небольшим кудрявым страусиным пером в тон блузке. Волосы тициановского оттенка прелестно обрамляли ее лицо. Она недаром надеялась произвести на Фоудена сильное впечатление.

— «Зилла, дорогая! — сказала она себе. — А ведь ты красивая девчонка! Ты еще молода, хорошо сложена и умеешь одеваться. Мужчины так и поедают тебя взглядами. Вот и сейчас ты постаралась принарядиться — и для кого? Для какого-то пропащего матроса, который, видите ли, хочет продать какие-то там сведения и содрать за них подороже… Словом, тот еще тип! А ты, моя красавица, должна его уламывать, используя всю свою соблазнительность! Нет, какое бессмысленное расточительство!»

Она вдруг вспомнила о Грили, удивившись такому ходу мыслей. Что в нем такого особенного, в этом весьма заурядном молодом человеке, почему его образ время от времени появляется перед ее мысленным взором? На этот вопрос у нее так и не нашлось исчерпывающего ответа. Это было тем более удивительно, что со времени гибели мужа она ни к кому не испытывала влечения. Возможно, между Грили и ее мужем, которого она обожала до самозабвения, было нечто общее. Нет, скорее, ничего общего, начиная с воспитания и заканчивая образом мыслей. Ничего, кроме неожиданной храбрости и презрения к страху. Должно быть, она полюбила Грили за эту смелость, ценимую ею в людях превыше всего. Истинная храбрость не бывает ни полностью физической, ни чисто моральной, но любой человек, обладающий ею, принадлежит к избранным натурам.

Зилла смутно отдавала себе отчет в том, что откровенно любуется Грили. Однажды Куэйл бегло набросал его словесный портрет и рассказал кое-что о его жизни, немного, но вполне достаточно, чтобы составить о нем представление. На свете не существовало ничего, что могло бы внушить ему страх. «Может быть, я думаю о нем только потому, что он похож на моего мужа этой своей безрассудной смелостью», — подумала Зилла. «Только не надо пытаться себя анализировать, — прервала она себя. — Никакого самокопания! Иначе так недолго нажить комплекс неполноценности».

Она снова присела перед зеркалом, подперев голову руками. Вот было бы чудесно, если бы можно было себя загипнотизировать, убежать от этой жизни и скрыться, найдя уголок для отдыха.

Она мысленно вернулась к счастливым дням после замужества, вспомнила медовый месяц в Париже и последующие годы.

Вспомнила день, когда вдруг обнаружила, что профессия инженера была для ее мужа лишь прикрытием, а на самом деле он был агентом Куэйла. Вспомнила все их совместные путешествия и корабли, на которых довелось плавать. Вспомнила она и Марокко и вдруг разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

Внезапно зазвонил телефон. Зилла вскочила и подбежала к аппарату. Она присела перед телефоном и, вновь овладевая собой, взяла трубку и произнесла отрешенным голосом:

— Да… Кто это говорит?

Ей ответил громкий, веселый и звучный голос, сообщивший о том, что звонит ей не кто иной, как сам Фоуден.

Танжер сидела за секретером в глубине комнаты, когда вошел Феллс. Она посмотрела на него из-за плеча и улыбнулась. Он тут же ощутил непередаваемое чувство счастья и благополучия, которое охватывало его всегда при виде этой прекрасной женщины. На ней было шерстяное платье кораллово-красного цвета и в тон ему туфли с пряжками.

Феллс в очередной раз подумал, что в мире нет другой женщины, которая внушала бы ему чувство радости и одновременно душевного равновесия. В его глазах она воплощала идеал, к которому он стремился большую часть своей жизни. Она соединяла в себе красоту с добротой.

Она поднялась и подошла к нему, протягивая руку:

— Как поживаете, Хьюберт? Присаживайтесь и возьмите сигарету. Представьте, могу даже предложить вам виски с содовой. По-моему, это именно то, чего может пожелать мужчина в такое время.

— Благодарю вас, — сказал Феллс.

Ему не хотелось говорить. Хотелось тихо сидеть, наслаждаясь своим счастьем. И в тоже время он осознавал, что это для него невозможно. Нужно было принять решение. По опыту он знал, что принимать решение, как правило, тяжело и неприятно. «Вот бы хоть раз в жизни принять какое-нибудь приятное решение!» — подумал он.

Она подошла к нему со стаканом в руке и сказала:

— Вы ничего не хотите мне объяснить? Вы так давно не приходили и даже не пытались позвонить. Почему?

— Я был очень занят, — ответил он, беря стакан у нее из рук. — Не давал о себе вестей вовсе не потому, что мне не хотелось вас видеть.

Она присела на подлокотник кресла рядом с ним:

— Выходит, вы хотели меня видеть, Хьюберт, но не пробовали встретиться со мной. Приходите ко мне каждый раз, как бываете в Лондоне. Ведь я завожу себе друзей для того, чтобы видеться с ними.

Феллс отхлебнул немного виски и сказал:

— Знаете, Танжер, мне нужно с вами поговорить. Я думаю, что не совершу предательства по отношению к вам, если расскажу все с полной откровенностью.

— Просто не представляю, что вы собираетесь на себя наговорить, и не понимаю этой таинственности. Вы считаете, что недостаточно знакомы со мной для откровенного разговора?

— Нет! — ответил он. — Дело не в этом. Мне-то кажется, будто мы с вами знакомы давным-давно.

— Так и есть, — спокойно сказала Танжер. — Мы с вами старые знакомые. И виделись с вами раз пять-шесть. Уже немало, правда? Чувствуем себя так, будто знаем друг друга с давних пор. Ведь мы с вами настоящие друзья. А вас разве не устраивает такое положение дел? Вы собираетесь мне что-то сказать, а сами уже сказали многое.

— В самом деле? — растерянно спросил Феллс. — И что же я успел сказать?

— Вы считаете, что есть кое-что, чего бы я предпочла не знать, не так ли? Но вы слишком честны для того, чтобы скрыть что-то от меня, продолжая наше знакомство. Если дело в этом, то не лучше ли рассказать все начистоту? Так или иначе, для меня это не будет иметь решительно никакого значения!