— Иными словами, вы — конченый человек! И вы это знаете. — Феллс с горечью ответил:

— Чертовски любезно с вашей стороны напоминать мне об этом! Как будто я сам не знаю!

Куэйл задумчиво посмотрел на тлеющий кончик своей сигареты. Потом не спеша заговорил:

— Я вам сказал, что обладаю логикой, а для меня эти слова имеют один-единственный смысл. Когда большинство людей говорят о логичности, имея в виду свойство обдумывать и высказывать прописные истины, они попадают пальцем в небо! Они опускают главное, поскольку оно причиняет им боль! Но я этого никогда не делаю. Если бы я так поступал, моя работа ничего не стоила. Для меня быть логичным означает быть непреклонным, так как всегда найдется кто-нибудь, кто должен страдать. В случае, который мы рассматриваем, этот кто-то — вы! К несчастью или же к счастью, зависит от точки зрения, мой долг состоит в том, чтобы поставить вас перед фактами, и мне совершенно наплевать, если вам это неприятно. Понимаете?

— Понимаю, — ответил Феллс. Куэйл продолжил с ухмылкой:

— Ну, хорошо! Я изложил факты достаточно ясно? Не правда ли? Я несколько сгустил краски, представив все в черном свете, вовсе не для того, чтобы отпраздновать победу над вами, а для того, чтобы дать понять: с сантиментами покончено в силу разных причин.

Феллс сказал на это:

— Вы ведь все это затеяли не без задней мысли. Вам от меня что-то нужно.

— Еще бы! — отозвался Куэйл. — Но вернемся к главному. Возвратившись из тюрьмы, вы обнаружите, что остались без друзей. Что будете делать? Одни в таких случаях запивают, другие хоронят себя в какой-нибудь дыре на краю света и стареют, лелея больную печень и подагру. Это чисто пассивная позиция.

— Да, это пассивная позиция, но она, по крайней мере, логична. Должен же человек чем-то заняться по выходе из тюрьмы! — ответил Феллс.

— В этом-то все и дело, — заметил Куэйл. — У меня есть для вас одно предложение, и я надеюсь, что оно вам понравится. Допустим, что самое главное для нас — это то, что мы сами о себе думаем. Именно мысли человека и накладывают отпечаток на его жизнь. Думаю, вы согласитесь со мной, что по выходе из тюрьмы и мысли ваши будут невеселыми, и вам придется нелегко. Вы проведете остаток дней в размышлении, почему эта женщина, из тех, кого обычно люди вашего круга обходят стороной, заставила вас совершить этот дурацкий поступок. Вы потеряете много времени в гаданиях, как все-таки она сумела заставить вас подсунуть фальшивый чек! Ведь это она подтолкнула вас на преступление, уж я-то знаю. Она выполняла чужой приказ. Почему? Причины не так уж много значат, но, тем не менее, это факт.

— Понимаю, — ответил Феллс. — Она была пешкой в чужой игре!

— Совершенно верно, — подтвердил Куэйл. — Именно пешкой в чужой игре. Только не горячитесь! От этого никакого толку. Лучше послушайте меня. Я хочу предложить вам альтернативу жалкому будущему. В ней нет ничего особенно приятного, но она даст вам куда более интересное времяпрепровождение, и, может быть, удача еще улыбнется вам.

— Я слушаю, — отозвался Феллс. — Вы очень занятный человек.

— Хорошо сказано! — сказал Куэйл, усмехнувшись. — Вы, верно, и сами не собирались так удачно выразиться. Вот что я хочу вам предложить: есть люди, которые думают, что мы стоим на пороге еще одной войны, самой чудовищной, которую только знал мир. Правы они или нет? Это не мое дело, но я готов к любым событиям. Я слежу за ними и делаю логические умозаключения. Мне нужны одно-два доверенных лица, люди, подобные вам, наделенные умом и воображением, мужественные и дисциплинированные. Вы действительно мне идеально подходите!

— Счастлив слышать, что хоть в чем-то являюсь идеалом, — ответил Феллс, — но, ради бога, расскажите мне о вашей альтернативе.

— Пожалуйста, я буду как можно более краток, — сказал Куэйл. — Вот как мне видится ситуация. Вы пройдете через военный трибунал, где вам будет предъявлено обвинение в обычных воинских правонарушениях. Потом вы предстанете перед гражданским судом. Вас обвинят в фальсификации и использовании подложных документов, а это уже не шутка! Но я устрою так, что вы предстанете только перед военным трибуналом.

— Смотри-ка! — заметил Феллс. — Это становится уже интересным.

— Вот мое предложение, — сказал Куэйл. — Учитывая услуги, которые вы мне окажете в дальнейшем, я смогу изменить содержание обвинительного акта военного трибунала и провернуть другое дело. Вы предстанете перед военным трибуналом совсем по другому поводу, достаточно сенсационному и драматичному.

— Какому? — спросил Феллс.

— Кража военных документов, касающихся национальной обороны, с целью перепродажи их иностранной державе, — любезно разъяснил Куэйл. — Вас признают виновным. Вы будете разжалованы и заключены в тюрьму сроком на пять лет. Наказание вы будете отбывать в Англии. Спустя три или четыре недели вас освободят. Вы, так сказать, выйдете через заднюю дверь. А за ней вас буду поджидать я. — Куэйл сардонически улыбнулся. — Понятно?

— Понятно, — ошеломленно ответил Феллс. — А что произойдет потом?

Куэйл медленно затянулся:

— Вам придется пройти очень трудную подготовку. Надо будет научиться оставаться абсолютно никем не замеченным, но я выхлопочу для вас какое-нибудь спокойное занятие. Не забудьте, что официально вы еще находитесь в тюрьме. По правилам, вас освободят только в 1938 году. А у нас сейчас только 1933. Да, я думаю, что это достаточно точно.

— Что именно достаточно точно? — спросил Феллс. Куэйл закурил еще одну сигарету.

— Война разразится еще до 1940 года, — сказал он. — Германия готовится к ней день и ночь. Война будет беспощадная. Если ее и не будет, это ничего не меняет. А если она начнется, у нас с вами будут полные карманы, поверьте. Может, ваша работа будет не очень приятная, зато срочная и необходимая. Улавливаете?

Феллс кивнул головой.

Куэйл продолжал:

— Вот тут вы и появитесь на сцене. Порассуждаем немного. Как только новость о вашем появлении на военном трибунале и приговоре окажется в газетах, германские разведслужбы набросятся на вас, как кошка на мышь. Я сильно ошибусь, если стану утверждать, что эти службы не попытаются связаться с вами сразу же после вашего выхода из тюрьмы (я имею в виду официального). Тем лучше — вы будете готовы к их приему. Вы разыграете обнищавшего, отчаявшегося экс-офицера, который не думает ни о чем, кроме денег. Ясно вам?

— Ясно, — ответил Феллс.

— Прекрасно, — сказал Куэйл, — мне это может очень пригодиться. Вы видите, не правда ли, что моя альтернатива надежна. Да, вы потеряете доброе имя и останетесь без друзей Но вы будете знать, что сделали что-то полезное, вместо того, чтобы остаток жизни шататься по свету, берясь за любую работу, не имея ни гроша, не переставая проклинать себя и спрашивать, как могло случиться, что вы уступили той женщине в истории с фальшивым чеком. Вы будете чувствовать удовлетворение от того, что, ухудшив свою участь, вы позволили вытащить себя на военный трибунал и предъявить вам обвинение в наиболее гнусном из воинских преступлений, но вы принесли себя в жертву интересам своей страны!

Куэйл достал из кармана пиджака шелковый носовой платок и промокнул лоб.

— О боже, — произнес он. — Как утомительны эти драматические речи!

— Ну, так что же?.. — спросил он через минуту.

— Вы говорите серьезно? — спросил Феллс — Откуда мне знать, что это правда?

Куэйл снова взял сигарету:

— Вы форменный идиот! — холодно ответил он. — Как бы я смог до вас добраться? Вы находитесь под строгим арестом и не имеете разрешения ни с кем видеться. Почему, как вы думаете, от вашей двери убрали часового? Ну же! Отвечайте!

— Понятно, — ответил Феллс и надолго замолчал.

— Скажите, — вновь начал он. — Мой командир сказал, что нет никакого способа повлиять на индийца, который настаивает на моем осуждении за подделку. Он хочет отомстить во что бы то ни стало: око за око, зуб за зуб. Он ненавидит англичан. Но вы утверждаете, что, если я приму ваше предложение, он откажется от обвинений в гражданском суде. Почему? — Куэйл улыбнулся: