— Ну как, мужики, дальше жить? Проживем тут и будем рубить дом? — спросил Кузьма братьев. — За вами слово.

— Лучше рыбу удить, — не заставил ждать ответа Афоня — и тут хорошо жить.

— Ты, Афанасий, вперед батьки не лезь. Пусть вначале скажет Аверьян, — одернул старший брат младшего.

— Когда-никогда, а дом ставить надо, — как-то по-дедовски со вздохом сказал Аверьян. — Распочать только стоит, а там бревно по бревну — расти будет…

— Ну, теперь ты, Афоня, скажи — твой черед.

— Подмогну. Рыбу можно удить и в промежутке между делом… — пришел к выводу младший брат.

Кузьма держался такого же мнения.

— Что верно, то верно. Когда-никогда, а распочинать надо…

Ульяна, конечно, права, дом рубить можно было бы и погодить. За лето все равно не осилить, а вот без погреба — выбросишь еду.

— А ручей на что, — спохватился Кузьма. — Тот же самый колодец — ледник. Как же это, мужики, мы раньше не догадались?

Кузьма вскинул лопату на плечо, Аверьян — топор, Афоня — пилу. Как делать запруду, братьям объяснять не надо. Вода вот только холодная, кости ломит, но это пока не обвыкнешь. Срубили Кузьма с братьями ряж через ручей, уложили в него камень, вода в ручье поднялась. Аверьян принес еловой смолы, промазали у бочек швы и тихонько в ручье утопили бочонки. Лишняя вода переливочным веером перелилась через плотину.

— Впору мельницу ставить, вода пропадает, — заныла душа хозяйственного Аверьяна.

— Придет время, братушки, и мельницу поставим, и заставим колесо воду крутить, — заверил Кузьма. — Вы вот лучше покумекайте, куда деваться с ягодой? Черемуха, боярка, черника, костяника — на сушку. А смородина, жимолость, голубица — эту без сахара не удержишь.

Пробовала Ульяна сушить эту ягоду и на солнце, и на ветру. Смородина вначале течет, а потом сморщится, плесенью возьмется, одна шкурка останется. Такую сушку, как говорится, ни в суп, ни в кашу. А ягода уродилась крупная, душистая и сладкая, да и растет недалеко — сто шагов по ручью. Ветку приподнимешь — рясная, дотронулся — сама в горсть идет. Кузьма не удержался, смастерил логушок ведра на три, засыпал смородиной и тоже в ручье утопил на пробу. Главное, ягоду до заморозков додержать, а там особого догляду не требуется, пусть промерзнет. Принес с мороза, оттаял — и как свежая, особенно брусника. А вот уже груздь, если перемерз, не оживишь — мочало. Гриб грибом, ягода ягодой, а всему голова хлеб. Есть хлеб — есть жизнь. Кузьма на дню по два раза пробует колос — молоко. Поглядит на небо, и вовсе сердце оборвется. Давят тучи. Не далее как вчера крупой пробросило. Сено хоть вовремя поставили, утешает себя Кузьма. Арина посверлила один стог, так ребята дыры заделали сеном, причесали, и опять зарод как новый. Арина тоже выходилась, отъелась, бока блестят.

— Хоть бы дал бог кобылку, — желает Кузьма.

— От жеребчика тоже не откажешься, — вставляет Ульяна.

— Не откажемся, мать, ни от сына, ни от дочки…

Любы Ульяне эти слова, но они и пугают Ульяну. А что поделаешь, нет твоей воли — родишь или погодишь. Ульяна раньше как-то не задумывалась над жизнью. Жизнь да жизнь — как хлеб, как вода, как сон. Живем и живем. Теперь это слово словно и другой, глубокий смысл обрело. Жить — это дать жизнь другому, продолжить жизнь. И в слово влилось и небо, и земля, и любовь, и судьба, и ответственность за все содеянное, задуманное.

Теперь Ульяна свободную минуту проводит у няни Клашиной корзины, выкраивает из тряпок пеленки малышу, шьет распашонки из старых рубах. Не кормить бы мужиков, то и не оторвалась бы от этого занятия. В тихие часы у корзины Ульяна слушала мир вокруг себя и новую жизнь в себе. А вокруг все в природе тоже торопилось жить. Ульяна верила в загробную жизнь и знала, что ей уготованы за ослушание отца муки, и если просила она у господа, так только за дитя в чреве и за Афоню малого, неразумного.

Управились с ягодой, грибом, и в Кузьминках вновь бойко стучал топор, звенела пила, бывало, слышалась и песня. То словно вымерла деревня в одну баню: ни шороха, ни дымка. Только ворона по-хозяйски осматривала пустой стол. Это значит, Кузьминки еще со вчерашнего утра выехали в кедрачи на промысел ореха.

Кедрачи сплошные и чистые стояли от Кузьминок в верстах десяти за болотами на выпуклой, как шаньга, горе. Кедрачи были настолько чистые — не только березку, но и рябины не увидишь, а если встретишь, то бледно-пожухлую, сразу скажешь: не хватает кусту ни тепла, ни света. В кедрачах таких даже гнус не водится, залетит какой комар — и тот поноет и замрет. Но для шишкобоя кедрач в самый раз: не крупный, склон пологий и пропахший ледяным смородиновым ключом.

Въезжает Кузьма на Сметанную гору косогором, ни к чему забираться глубоко, и тут ореха хватает. А Сметанной горой Кузьма прозвал кедрачи. Как-то выпал первый снег, у Ангары он только сыпнул немного крупой, Кузьма поглядел на гору, а она как шаньга сметаной помазана, вот и нареклась Сметанной. У Кузьмы с братьями шалаш под развесистым кедром у полянки, куда солнце проглядывает. Неподалеку и костер окопанный, чтобы не пошел пал. Ни с чем не сравнишь первые шишки, печенные в золе. Стоит работа, а надо еще и колот сделать, и барабан для обдира шишки, и шалаш недокрытый, но ничто торопить не станет, пока вдоволь не наешься печеного ореха. Мало одной закладки — еще ведро, да покрупнее, поувесистее. Шишку в золу сажают — дух стоит на весь лес. Арина только отфыркивается. Далеко от стоянки она не уходит, хотя и корм вроде не по ней, собирает какой-то «овсец» — метелку под вид пырея. Кому орех, кому овсец. Может, еще и потому Арина не отбивается от людей, что медведя тут, по всем приметам, видно: не по следу, так по навозу.

— А может быть, — раздумывает Кузьма, — кобыла чувствует родственность душ? Одна семья. Ничем Арина не обойдена, как все, так и она. С малолетства она так приучена, — вспоминает Кузьма, — жеребушка, так она и в дом заходила.

Другой раз и уляжется, как собака, у кровати Кузьмы. Никто ее никогда не гнал, не обижал. Бывало, и напроказничает. Построжит Кузьма — не без того, но относится, как к ребенку. И Арина считает Кузьму своей матерью. Бегает за Кузьмой. Так и выросла.

— Если бы посообразительнее была, — смеется Кузьма, — могла бы и орех колотить с кедров, — жаль только, подкова упала с задней ноги… — Кузьма подкову прибрал — сгодится вместо скобы в бане. — Ореха бы только побольше добыть, постояло бы вёдро…

Орех никогда не приедается. Кузьма приспособил и «доить» кедр, молоко добывать, сделал ступу, растолок орех, залил холодной ключевой водой. Всплыла скорлупа, собрал ее ложкой — и чистое молоко, не отличишь от коровьего, разве только что еще вкуснее.

— Пей, мать, — угощает он Ульяну, — тебе необходимо…

Кузьма и чумашик из бересты сделал. Каленым гвоздем орнамент навел.

— Ну-ка, Уля, попей из этой посудины!..

Ульяна пьет кедровое молоко, а Кузьма ладонь подставит, чтобы на кофту не капнуло.

— Не торопись, Уля, — теплеет голосом Кузьма, — еще наведем — сколько надо.

Кузьма представит, что он не Ульяну поит, а маленькую свою дочь, и вовсе сердце замирает.

— Вкуснее, Кузя, из твоего чумашка, — напившись, говорит Ульяна, и глаза у нее как-то по особому светятся.

— Ну вот — видишь…

И Кузьма пошел вырубать чурку на колот, и только отошел, как столкнулся нос к носу с медведем. Глядят друг на друга. Медведь головой помотал, набок склонил. Что это, дескать, за зверь перед ним? Кузьма косит глаз в сторону балагана — далеконько до берданы. Но уж если пойдет зверь стенка на стенку — Кузьма не отступит. Пока топор в руках… Кузьма метит, как зверя приструнить, отвадить от этих мест, а то наповадится, орех пораскидает, да еще и прирвет последнюю одежонку, постель попортит, инструмент исковеркает — измотает…

Медведь не выдерживает настырного взгляда Кузьмы. Беспокоиться начинает. Кузьма не торопит зверя — пусть помандражит, но и у самого рука отерпла держать топор. Ладно, что кобыла вовремя подала голос. Кузьма только и видел медведя.