— Хоть я и сейчас на парня согласен, — высказался Верхотуров.

— Да побойся ты бога — мелешь, старый, — одернула Пелагея мужа.

— Ладно, ты как хошь, а мне, чтобы был Афанасий при нашем доме. Как ты, Кузьма?

— Да как? Так, как всегда было в роду Агаповых, — так и мы…

Верхотуров от этих слов Кузьмы погрустнел. И только одно его подогревало: уж больно дочь младшая хороша, и Афоня на нее уже засматривается. Если что, то и Верхотуров не лыком шит, не гляди, что по-банному крыт. Как бывает: доймет парня — побежит хоть за тридевять земель… Дочь свою он в расчет на этот раз не брал…

…В крестьянстве день кормит год. Лето как лето, зима — как язва. Летом — потопаешь, зимой — полопаешь. Все подберет, подчистую подметет. Весной от избытка света и воздуха покачивает, после лучины ко сну клонит, пока черемша из земли не полезет. А как прочипнулась стрелкой — ожила душа, встрепенулась. Каждый с мешком бежит в лес подергать терпкой, пахнущей чесноком зелени. Неделя — и в дудку пошла черемша.

Да, а когда весенняя страда — отсеялись, отсадились в огородах, не успели на колени руки бросить — сенокос поспел. И того шибче мужик на вилы подналег: не убрал гребь вовремя — сгноил корм. Кругом бегом, смотришь, тем временем гриб полез из земли, тоже рот не разевай, ягода пошла — успевай. А то не червяк, так опадет, тут уж не до сна.

А хлеб поспел — и говорить не приходится, в поле с темна до темна. В то время хозяин петуха будит. Только-только разделался с уборкой, свез хлеб — стропались в орешник. Орех вывез — намазывай лыжи на белковую охоту, в тайгу за зверем. Всему свой черед. Только не кидайся от одного дела к другому, по-хозяйски все дело веди, все путем да ладом. Зато сядешь за стол — как в раю побываешь. Что желает твоя душа: и соления, и варения, и жареное, и пареное. После тайги мужику отдых, раздолье. Только и заботы, сено привезти, дров да переметы проверить. Устоится лед, тогда уж в извоз.

Ореха тайга уродила столько, что и колотить было не надо, сама шишка на землю пошла. А бывает, другой год и до снега держится, не идет орех. При таком шишкобое от колота все плечи в крови, ноги изломаешь, а орех не возьмешь. А нонче Кузьма полные закрома ореха засыпал. Без масловыжималки не обойтись. И засел Кузьма за работу. Повздыхает Ульяна, а как зайдет в амбар, поглядит на орехи в ларях — сердце заекает. По осени из лесу возили шишку, как картошку с поля. Глаза завидущие — руки загребущие. Вот бы на масло пережать орех. Каждый год на него спрос.

Кузьма в тот год придумал масловыжималку. Горазды на выдумку Агаповы, цилиндр в лиственничной чурке Аверьян надумал сковородой углублять: нагреет ее на костре и опустит в долбленый цилиндр. Работа долгая. Афоня подсказал не снимать из чурки сковороду для нагрева, а держать на ней горячие угли. Аверьян с Афоней возились с цилиндром, а Кузьма из сухой березы обработал поршень, как яичко обкатал песком, стеколкой скоблил. Жимным винтом Кузьма уже года два как разжился на пароходе — от якорной лебедки. Винтом этим и привели в движение поршень. С наружной стороны цилиндра продолбили желобки — маслослив.

Решили опробовать изобретение. Ульяна жарила в русской печке орех, Аверьян засыпа́л в цилиндр, Кузьма с Афоней через коромысло нахаживали винт; шток, в свою очередь, начал осаживать поршень. Словно гравий, под поршнем захрустел орех, похрустел, похрустел и замолк. Кузьма с Афоней приналегли на винт, и цилиндр начал «потеть». Братья еще поднатужились, и медовая пленка полезла по цилиндру в желобок.

— Уля, подставляй чумашик! — закричал Кузьма. — Наша берет, мужики-и…

Закапало в чумашик пахучее янтарное масло, капли стали тоненькой, как ниточка, струйкой. Она разрасталась в соломину, пошла… из чумашка слили масло в туесок.

Кто макал в ореховое кедровое масло свежий пшеничный хлеб, тот знает, что такое кедровое масло, а кто его добывал, жал, тот втройне это масло не забудет. Такое душистое. Но и жать — работа на износ. Не всякому поддается орех на масло. Потому его на рынке и не вдруг-то встретишь, а если и встретишь — считай, удача. От ста болезней оно. Если хочешь испытать — помажь рану, утром встанешь — забудешь, где и болело. Что там палец, — случалось, глаз в тайге изувечил, особенно в жару, света белого не увидишь. Закапай ореховым маслом — просветлеешь тут же. Ветром шатает — попил масла, как подменили: топором начнешь махать, навильник возьмешь — сам себе не веришь…

Не случайно и Золомов, когда обменивает товар, масло наравне с золотом ценит, а агаповской выделки и выше ставил не раз. Отстоя в кузьминском масле не бывает, налей в четверть — сколько ни стоит, все как янтарь, снизу доверху играет золотыми солнечными зайчиками. Год будет стоять, два — не прогоркнет, сладкое и душистое. Вся тайга в нем. Прежде чем засыпать в масловыжималку, каждое зернышко надо руками перебрать, а то и на два раза, чтобы прогорклое не попало. У Кузьмы на этот счет порядок. Ульяна за всеми присмотрит. За столом тоже места всем хватает, нет лишних ртов. Хоть еще дюжину нарожай. Ульяна и не думает останавливаться. Она и Кузьме говорит: «Я только во вкус вошла».

Своим ростком пошел в жизнь Аверьян. Поставили ему дом рядом с Кузьминым по правую руку, по левую — заложили в три бревна оклад Афанасию. Дома Кузьмы и Аверьяна стоят один к другому, плечом чувствуют друг друга. Кузьма никого не обидел, всем поровну — на вырост, с учетом на будущее. Окнами дома к реке, дверями — к лесу. За дворами поля, покосы. Вот уже по пятому кругу земля одаривает Кузьминки хлебом.

Вошел в силу мужик что зерном, что гусем. Заглянешь в сусек — еще прошлогодняшнее зерно держится, посмотришь на берег — серым окатышем лежит у воды гусь, ступить некуда. А вот мельницы пока своей нету, к свату на мельницу зерно ездят молоть. Второй год братья топорами махают. В прошлом году кузьминцев постигла неудача: ручей весной разбросал всю запруду, повывернул из земли бревна, своротил сруб и унес в Ангару. Пришлось звать на помощь Верхотурова. Иван приехал, поглядел.

— Э-э, едрена-маха. Раз сила на силу, коса на камень — руби ряж.

Срубили ряж, забутили на три метра в землю сваи, на них и сруб под жернова поставили. И дно в ручье выстелили матами из осиновых прутьев, чтобы ни столбы, ни запруду не подмыло. Для лишней воды из плах слив сделали. Верхотуров настоял — поставили на сливе затвор в паз — регулировать сток.

Не только Верхотуров помогал ставить мельницу на Афонином ручье. К этому времени Кузьминки насчитывали пять дворов. Прибивался к Кузьминкам разный люд, но не всяк приживался. Плывут вниз по Ангаре или вверх за бечевой тянутся — поглядеть с воды на берег, на бугры — белогрудые веселые дома стоят, пригребутся к берегу, причалят. Раздолье-то какое! Кузьма, конечно, не против, земли в Кузьминках предостаточно. Бросай якорь, обживайся. Хоть сто дворов ставь. Другой раз поглядит Кузьма с горы на бугры — ни конца ни края, только синевой лес колышется до горизонта, а между елани серебрится трава, не ленись — возделывай.

Другой приткнется к Кузьминкам, надо землю пахать, дом ставить, а он с удочкой по берегу хвощется. Придет такой поселенец к Кузьме за солью, постоит на пороге.

— Взаймы нету, насовсем дам. — И соли, и хлеба даст, только отчаливай от берега с богом.

Человеку работящему, что с нуждой схлестнулся, Кузьма не даст упасть. Так было с Ильей Гордеевичем Пермяковым. На вид мужик угрюмый, как осенний дождь, под стать ему и баба его Фекла, слова клещами не выдерешь. Приткнулись с лодкой — сразу за шалаш, кто еще только в лес, а Фекла уже с полным ведром из лесу. Утром, до света, где пила поет? У Пермяковых. Пермяков раз всего и звал на помощь — матицу поднимать, а так все с Феклой.

— Она что у тебя, двужильная? — как-то спросила Илью Ульяна, забежав к ним с крынкой молока.

— Пошто, — ответила Фекла, — мне любо с Илюшей работать.

Ульяна только тут разглядела хорошенько, что красива и счастлива Фекла.

Человек, который сам не испытал нужды, наверное, не поймет другую душу до донышка, сытый — глухой к чужому горю. Еще русская пословица говорит: «Сытый голодного не разумеет».