Все как будто бы шло своим чередом. Дела и время торопили, не давали нянькаться со своим горем и печалью. Дела, дела, дела. Поехали солому убирать, откуда ни возьмись налетела тучка, сбрызнула — погубила солому. Ульяна не знает, что дальше делать, за что приниматься, день на покат идет — как тут не вспомнишь Кузьму. Спросила Аверьяна.

— Поезжай, Уля, домой, я пока кольев припасу на загородь, обдует ветром солому — скирдовать стану.

— Ладно.

Другого Ульяна сказать не может. Надо бы зерно перелопатить, забыла сунуть руку — не загорело бы. На коня — и ко двору. Прокрутилась по дому, пощупала зерно. Холодное. Афанасия нет дома. С вечера собрался в лес — поискать подходящее дерево — колоду рубить для кормежки скотины. Ульяна налила туесок молока, вышла за ворота. Поглядела в поле — Аверьян скирдовал солому. Глянула на воду — лодка, и не слышно ни всплеска; ни весла, ни шеста. В лодке двое, один на берегу. У Ульяны из рук выпала кружка и, гремя о гальку, покатилась по откосу к воде. Мужик, что стоял в безрукавке на берегу, присел, словно по нему пальнули из ружья. Ульяна увидела, как в его черных волосах блеснула золотниками на солнце солома. «В нашей соломе спали», — мелькнуло у Ульяны.

— Вам кого? — вырвался окрик у Ульяны. — Кузя-а?..

— Чего базлаешь как недорезанная, самогонки спрашиваю.

Ульяна и ответить не успела, как мужик скорым шагом пошел к лодке и уже на плаву упал в нее. Лодку подхватило течением и унесло за кривую излучину. Ульяна все еще стояла на берегу, — не привиделось ли уж ей. Целый день ходила она с леденящим холодом в груди. А вечером не утерпела, поделилась своими страхами с Аверьяном. Аверьян с Варей успокоили Ульяну. На всякий случай Аверьян решил установить на сарае каланчу, и ребятишки по очереди на ней дежурили. Решили: в случае чужого глаза или огня бить молотком по старой сковороде.

Аверьян старался каждому подсобить в хозяйстве, где были одни бабы и малые дети, собственно, все хозяйство велось коллективно: пашня, сев, уборка, покос. Разве только коровы по вечерам шли каждая к своему двору. Аверьян с Афоней на всякий случай под рукой держали заряженное ружье.

Особенно Афоня отчаянным был. Он теперь и охотник, и рыбак. Кормил деревню мясом, сделал на зеленке лабаз и, не отходя, можно сказать, от дома, добывал косуль. Ружье Аверьяна тоже не знало промаха, бердана Кузьмы служила среднему брату исправно. Аверьян брал лося, случалось, и медведя заваливал. Кузьминкам жилось сносно. Хлеб, огородину земля родила, молоко было в каждой избе, одно томило кузьминцев — ожидание. Ждали с фронта вестей от близких.

Нужда — лучший погоняла, если хочешь жить и будешь порасторопнее. Нужда подправит, надоумит, как вести хозяйство. Так и у Агаповых — опыт все-таки был. За что ни возьмутся — дело двигается. Ульяна пригляделась: не стало срывов, все по порядку. И с пашней управились, и сено не только поставили, но и добрую половину вывезли на подворье, чтобы зимой не месить снег.

И с орехами в зиму пошли, и с ягодами, грибами. И насолили, и насушили. Варей Ульяна не нахвалится, не нарадуется: проворная и хозяйка. У нее уж за так ничего не пропадет. И дров на зиму навозили. Отстрадовались, принялись масло жать. До ползимы хлопот был полон рот. Навязали носков, варежек, свезли в город, посылку на фронт Кузьме Агапову: адреса не знали, но все равно послали, — может быть, найдут Кузьму.

А Кузьма как в воду канул. На крещенье прошла почта — прогремела колокольцем. Афоня завернул почтальона чаю попить. Сумку тот и смотреть не стал: нет Агаповым, говорит. Весной, если распутье не перехватит, привезу обязательно весточку. Ульяна и за обещание благодарила, в дорогу почтальону надавала, напихала — жевать до самого Иркутска.

В крещенские морозы кузьминцы по теплым избам сидели, только утром да вечером поскрипят калитки, в сумерках покричат бабы через заплоты, и то недолго, перебросятся словом, и ша! И только дымы над трубами, как столбы белые, стоят. Да пила у кого поширкает, и то недолго. Аверьян с Варей, можно сказать, и не живут в своем доме, насовсем перешли к Ульяне. А дома Аверьян с Афоней мастерскую устроили: строгают — орех на масло гонят. Тоже дня не хватает — всем работа есть. И во всех избах так. Ребятишки перебирают орех, бабы калят в русской печке, мужики жмут пресс.

Ульяна поглядит, как Аверьян с Варей живут, — лад да согласие во всем, — не нарадуешься. Ульяна еще ни разу не слышала, чтобы Варя наперекор что-нибудь не только сделала — сказала. Все «Авера», «Авера». И у Ульяны печаль скрадывается.

А жизнь что вода — течет себе, проходит мимо, и, как вода, в жизни ничего не возвращается. Это только печаль приходит и уходит, а человек остается. Ждать надо уметь, и еще как. Человек свыкается, привыкает к благополучию, но к нужде никогда — нужду человек мыкает. И всегда чего-то ждет, надеется.

Зима переломилась и пошла на спад, на убыль, а день по-воробьиному шагу прибавлял, и уже заметно. Днем притуливалась за ветер скотина, грела на солнце бок. И на душе потеплело, хоть и особой радости нет, но как-то свалилась хмарь — тяжесть, к теплу повернуло дело — хозяин за плуг принялся, борону готовит.

В семье Агаповых главенствовала Ульяна. Аверьяна, хоть он и отрезанный теперь ломоть, считала за старшего сына. После ухода Кузьмы на фронт он и Варя хозяйство Ульяны вели сообща. И был, как говорится, мир да согласие.

Встрепенулись Кузьминки — от Кузьмы письмо. Он сообщил, что ранен и находится в госпитале. Также извещал, что к нему приезжал и тесть Харитон Алексеевич. Кузьма не описывал подробно встречу, но у Ульяны сердце заходилось — читала и не могла начитаться: тятя был у Кузьмы, значит, простил тятя. А если бы он видел внучат! Ульяна плакала и не замечала слез.

Кузьма писал, что хотел бы побыстрее поправиться и добить германца, чтобы не отрываться от земли и довоевать. Письмо ходило из края в край по всей деревне. И затерли его так, что не стало букв. Но это не мешало читать письмо, все, от малого до деда Селиверстова, знали его наизусть.

Была в письме фотография. На фотографии Кузьма выглядел бравым солдатом. Ульяна разрешала посмотреть на изображение Кузьмы только из своих рук. Карточку она спрятала за икону. Дважды заезжал в Кузьминки Золомов и оба раза не заставал Ульяну. Ждать долго он не мог, но гостинец оставлял. Ульяна слышала из лесу сипение парохода, без души прибегала на берег, но пароход уже шлепал по дальнему плесу и тонул за горизонтом. И каждый раз Ульяне казалось, что увозит он весточку от Кузьмы, и она шла и шла от волны мокрым берегом, пока последняя струна света не обрывалась под крутым яром.

Что-то больно саднило в груди, тревога сжимала сердце. Всяко ведь было в жизни. Перевитая невзгодами жизнь выделывала свое колено, скручивала, да так, что и дышать впору нечем. «А тут еще откуда-то взялся Золомов?» — вздохнула Ульяна и испугалась своего голоса. Как наваждение этот Золомов. Вывернется из кромешной тьмы, как луч света полоснет и погаснет тут же.

Ульяна поднялась с реки и поглядела на свой дом. От сердца отлегло. Вспомнилось, как поднимали на дом стропила. И вот уже время крутануло вспять… Вот так же она пришла тогда на берег с реки, мужики стучали топорами, буйно цвела у ручья верба.

— Уля! — крикнул Кузьма. — На одно звено выше поднял сруб, чтобы виднее было, когда из-за острова покажется твой купец!

— Язык без костей, — отозвалась Ульяна.

— Иди погляди, Уля, как будем стропила поднимать.

Выдумщик же этот Кузьма. Приспособил подъемник — такой рычаг, вроде колодезного журавля. Уцепил прожилину на один конец, как ведро с водой, а на другой конец сами наваливаются, и поехали стропила на дом. Ульяна поглядела — славно получается, похвалила и пошла к бане. На полдороге обернулась, и ноги приварились к земле. Подвешенный за опояску, лягушонком болтался в воздухе Афоня. Ульяна не помнит, как прибежала к срубу.

Подняли стропила, Афоня к Кузьме:

— Братка, а меня поднимете?

— Каши много ел? А не забоишься?