Сергей разделся и поднырнул под одеяло к брату, тот только помычал, а не проснулся.

— Селенгинка — хорошо, — вслух сказал Сергей, — а вот как завтра на порог полезем, Агапов?..

С рассветом он опять в рубке. «Баргузин» ожил. Ухают шаги. Словно леденец во рту гоняет якорная лебедка цепь, выбирает холостой ход. В сапогах Сергей вроде как подрос. Теперь и нос парохода хорошо виден, на брашпиле два матроса нахаживают лебедкой цепь: выбрали холостой ход, лебедка зажевала цепь, и поехал навстречу берег. Якорь входит в гнездо, а у Сергея тревога. «Баргузин» сонно сваливает в реку нос, буксирный канат хлестнул по воде.

— Малый вперед!

«Баргузин» подернуло. Одна баржа отклеилась от берега, другая осталась под берегом.

— Средний вперед!

Буксир словно сбросил дрему, заработал плицами. Баржа забуравила воду.

— Полный вперед!

На берег покатил крутой, с белым завихрением, вал. Навстречу «Баргузину», распустив гриву, словно белая конница, мчался Большой порог. Теперь капитан целые сутки будет стоять у штурвала. За это время дважды сменится команда, трижды поменяются кочегары. Котлы съедят уйму дров. Сергей прикинул: бараку бы хватило топить печи не одну зиму. Будут и матросы помогать — с палубы валить в бункер поленья.

Фатееву обед в рубку принес повар. Поел капитан на скорую руку, штурвал пока Сергею передал, и то одну руку наготове держал, чтобы в любой момент схватить колесо. На входе в «трубу» «Баргузин» тревожно погудел. Ответа не последовало — значит, перекат свободен. Двум пароходам не разминуться в ущелье. Обычно первым пропускают пароход, если он уже втянулся в «трубу», который идет с низовья, ему сутки пыхтеть, а с верховья проскакивают «трубу» за двадцать минут.

«Баргузин» ступил на порог, словно на приступку встал с тяжелым рюкзаком за плечом или с понягой с дровами, и стало пароход сваливать назад.

— Самый полный! — просит капитан.

«Баргузин» зарывается носом в воду. Берега не двигаются. На одном месте буксир шлепает. Вода жмет его и сваливает к скале. У Сергея сжимается внутри.

— Ах ты, маленько не хватает силы, — Сергей напружинивается, — ну-ну… чуть бы свалить нос в реку.

Фатеев подался к воде, взял разгон и вышел на стрелку. «Ловко», — одобряет про себя Сергей.

Только выправился буксир, как его стало валить к другому берегу, но уже Фатеев обошел воду и режет напополам течение вдоль реки. Но как только плоскодонку закинуло и как отвес на тросу поставило на фарватер, она еще шибче забуровила воду, и, подернув, «Баргузин» потерял от рывка ход. А справа по борту, голым черепом высовываясь, мылит из воды окатыш.

Схлестнулись две силы: буксир и вода. Стенка на стенку идут — порог и капитан. Если буксир не выдержит единоборства и вода навалит его бортом на камень, от плиц только щепки полетят.

— Митя, прибавь?! — просит в рожок капитан. Видно, самый полный — предел власти капитана. Фатеев не приказывает, а просит. И дядя Митя находит, добавляет лошадиные силы. А может быть, это Александр. «Молодец, братуха», — хвалит про себя Сергей брата.

Буксир обходит камень, сбавляет обороты, и палуба перестает дрожать.

«Баргузин» свое дело делает, вода свое. Если пристреляться глазом к берегу — какой-нибудь прутик заметить — тогда ясно, что хоть незаметно, а пароход движется. Уже и солнце к закату, реку перечеркнули черные тени деревьев. Уткнулись под берег макушками горы, а «трубы» и половину не одолели.

— Сходи пожуй каши, — предлагает Сергею Платон Тимофеевич.

— А тебе принести?

— Неси. Кашей силу не вымотаешь…

У Сергея без привычки в сапогах гудят и зудят ноги.

— Ладно, пойду. — Сергей бухает по палубе в камбуз, и шаги его подхватывает и уносит вода.

Но все равно Фатеев слушает смутно, а видит Сергея и думает: а каков он сам был в возрасте Сергея? Такой ли, как Сергей? Пожалуй, решает Фатеев. Этому пареньку предназначена большая судьба. Человек рождается с судьбой, это Фатеев твердо знает. Все дело в том, какие задатки у человека. Вот он, Фатеев, не в обиде на судьбу, но чего-то недобрал за свою жизнь.

Предназначение человека — проявить как можно полнее свои задатки, выявить до конца свои способности. И дело найти по душе, чтобы польза другим была от твоего пребывания на земле.

Фатеев вслушивается: бухают сапоги все ближе.

Сергей приносит эмалированную миску рисовой каши, ложка сверху воткнута, как лопата в кучу снега.

— Чаю принести?

— Вода мельницы ломает…

Фатеев берется за кашу, а Сергей за штурвал.

Фатеев работает ложкой, смотрит на воду. Доел по-быстрому, потеснил Сергея за штурвалом. Сергей прилип сбоку, не шелохнувшись и час, и другой.

— Ты чего, брат Сергей, в темноте высматриваешь? И воды не видишь. Шел бы спать…

— Выспимся, какие наши годы, — Сергей, подражая отцу, говорит глухо, но голос мальчишечий, ломающийся, пускает петуха.

Фатееву нравится Сергей. Паренек смекалистый. Может, и капитаном станет. Фатеев припоминает: нет, пожалуй, из его ветви никто в капитаны не вышел. До гробовой доски были лоцманами. Неплохие лоцманы. Далеко ходить не надо: отец его, Тимофей Платонович, лучшим речником был, никто так караваны по реке не проводил. По мелководью умудрялся за порог ходить. Бывалые капитаны только руками разводили. А вот хозяин не ставил отца капитаном. Жаловать жаловал деньгами и сапогами, и дом новый поставил, а повышения по службе не было. Изо всей родовы фатеевской Платон Тимофеевич один в капитаны вышел. Тоже был бедовый мальчуган, отец его на пароход чуть ли не с пеленок с собой брал — подставлял скамеечку, когда давал править пароходом.

Оно ведь как? Человек — что та копилка: что положат, то и возьмут. Фатеев и так и эдак к себе примеряет Сергея, и все же выходит — недобрал он, Фатеев, в жизни, не раскрылся, как надо бы.

Хотелось поделиться мыслями, нахлынувшими вроде бы и не ко времени, с Сергеем. Но уж больно серьезный малый — не знаешь, с какого бока подступиться.

— Видывал, какие тут, на Баргузине, бывают ленки? А таймени? — Платон Тимофеевич выпустил штурвал и развел руками, показывая величину. — Вот.

— Трос есть? — Вопрос Сергея прозвучал невпопад.

Фатеев досадливо поморщился:

— Да не тросом, ты что, мух ловишь? На перемет — крючьями. Ты что, никогда не ловил тайменей?..

— Ловил. Я не про рыбалку…

— А про что? Не слушаешь… Я с ним как, а он… — Фатеев замолкает, но любопытство берет верх. — Смотря какой трос, для чего?

— Ты вначале скажи, есть или нет?.. Свободный, запасной…

— А, — машет рукой Фатеев и гасит желание дальше разговаривать.

— А на что обижаться, придем за порог, скажу, — Сергей тоже умолкает.

«Вот еще ровню нашел, — досадует Фатеев. — Сам повод даю».

— Ты бежал бы, Сергей, не крутился бы под ногами…

Прожектор освещает крутой заросший берег, навстречу свету поднимаются из травы цветы и, когда он подрезает их лучом, падают и гаснут. Сергей слышит, как стучат о металлические листы поленья, пыхтят и завывают топки.

«Баргузин» идет так медленно, что не движутся, словно вырезанные из толя, горы, деревья. За кормой прореживается темнота. Вначале лишь мутнеет плоскодонка, но троса, на котором она тянется, пока не видно. Светать начинает от неба. С ледников спадает черное покрывало, спадает по склонам все ниже, ниже опускается, достает воды… Вот и серебристая отвисшая струна скользит по реке, и баржа вздымается, и сматывает черный с белым хохолком бурун в уклон. Еще немного пройдет «Баргузин» и вытянет баржу за порог. Капитан уже подал победный гудок — известил округу, что одолели Большой порог, «Баргузин» сбавил ход. В полный рост встал Кум-камень посередине реки.

— Так есть трос? — напомнил Сергей.

— Мне еще поздороваться надо, — обрывает Сергея Фатеев и вновь подает гудок. Бултыхнулась в воду, захохотала цепь.

— Все-таки «трубу» одолели, Большой порог взяли, — пояснил Фатеев Сергею свое рвение к гудкам.

Сергей приподнялся на носках и показал на Кум-камень.