— Рубят.

— Верно, теперь слышу, — ухают. Раньше тут не давали валить — запрет был. Нерестовая речка под угором.

— Теперь и рыбу тут берут, — пояснил Гриша. — На заводе пять цехов добавили, не хватает рыбы для переработки, молодью добавляют.

— Молодью, говоришь? Неразумно это.

На памяти Кузьмы было и такое, когда применяли отлов рыбы с подсветом, узаконенное браконьерство. Было. Качали рыбу. Темной ночью специально оборудованный пароход бросал якорь где-нибудь в дельте Селенги, опускал под воду светильники, и рыба валом шла на свет, и тут ее подхватывали мощные насосы и качали по трубам на палубу, на транспортерные решетки, подавали на разделку.

Поначалу байкальские рыбаки ужаснулись «новшеству». Прежде всего на свет лип малек «сегунки», а потом уж и косяки подваливали, но в основном молодь. Рыбаки было заперечили. Но за центнер такой добычи платили как и за промысловую рыбу, плюс прогрессивка. А разве сравнишь труд? Добыть улов ставниками — сетями или с подсветом — тут рыба сама шла в бочки. Да ладно, умный человек увидел это безобразие — прикрыл лавочку. Но урон рыбному хозяйству уникального озера был нанесен, и немалый.

— Молодь? На черта ли она без нагула — потрава. Не по-хозяйски, Гриша.

Как может человек заведомо обрекать себя на бескормицу? Раньше так не делали. Сам ведь недоешь, а на посев оставишь. Иначе на клин сведешь жизнь.

— А это что за город?

Поднялись на перевал, и перед Кузьмой ощетинились трубами корпуса. Пять лет назад не было…

— Комбинат, дед Кузьма.

— А чего он комбинирует?

— Бумагу делают.

— Лес, значит, переводят, — перевел на свой язык Кузьма. — Хорошего ждать не приходится. Кто говорит, бумага тоже нужна. Но не берега оголять, а писарей надо поубавить. Прямой урон жизни — оголять берега, я и раньше примечал: лесосеки по речкам гнездились. Оно, конечно, сподручнее лес брать у воды — меньше сил затрачиваешь. Но с другого края поглядеть — опять разор. Дерево помокло в воде, что возьмешь с него — ни красоты, ни крепости, одно — топляк. А сколько топляков в озере? Ты не знаешь и я…

— Ну, дядя Кузьма, вас послушать, так хоть министром ставь по лесному делу, — засмеялся Гриша.

— Министром не знаю, прыть не та стала, — подхватил шутку Кузьма, — заверни-ка, друже мой, на эту лесосеку.

— Да на што она вам, дедушка?

— Ты, Гринча, не перечь. Просят — уважь.

Гриша завез Кузьму на развилок. Там трелевщик утюжил просеку.

Кузьма подошел к прицепщику:

— Бог в помощь, добрый человек.

— Здравствуй, дедушка.

Кузьма пооглядывал деляну.

— Не по-хозяйски, пни высоко оставляете, а в комле вся сила у дерева. И валите лес не по-людски, бьете молодняк. — Кузьма неловко склонился и поднял вбитую в мох сосенку.

— А вы кто будете, дедушка?

— Я-то? Хозяин, кто я еще. Как и ты, такой же.

— Да не беспокойся, дедушка. На твой век хватит.

— А вы не собираетесь разве дальше жить?

— Мы вербованные… Сегодня здесь — завтра там…

Подошли лесорубы. Один поддержал Кузьму:

— Я бы так вертолетом брал лес, а то не столько берем, сколько давим подлесок гусеницей, мнем «ковер»…

— Верно. Вот и я говорю: сучья не сжигайте, вы их, сучья, в кучу складайте. Через три-четыре года перегниет — подкормка дереву. У меня так было: где старая куча, там молодняк обсядет и попер к небу, оглянулся — лес. А жечь? Потом на этом месте плешь. Сколько годов пройдет, как у телушки на выме шерсть, так и тут трава только и вырастет.

— Так нас, дедушка, и слушать станут, у нас рекомендации — наряд… Наше дело не рожать… — пояснил трелевщик.

— Ах ты, — покрутил головой Кузьма, — и ребята вы хорошие, и рожать будете…

— Поехали, дядя Кузьма, — потянул Гриша за рукав Кузьму.

— Тут, дед, глухо, как в танке, — когда отъехали, сказал Гриша. — У них наряд аккордный.

— Какой? — не понял Кузьма.

— Аккордный. Скажем, первый куб заготовить — десять рублей, это я к примеру, а десятый — уже в два раза дороже… Вот у нас, скажем, на заводе прогрессивка, а тут натура… Наш директор молодью и добирает, ему что тринадцатая зарплата. В два раза ужали ячею. В банке или в бочке, кто ее, рыбу, разберет — молодь она или нет. А кто из стариков воспротивился такому безобразию, прогрессивки лишились: по брюху себя ожгнули.

— Н-да! — примолк Кузьма. А сам подумал: кого винить. Директор — тоже человек подневольный. Какая еще лестница над ним. Каждый жить хочет теперь, а о завтра и подумать не может чего доброго, еще и снимут. После войны, скажем, можно еще было понять, оправдать хапужничество — накормить надо было людей. Но теперь-то зачем? Все одно всех омулем не накормишь зараз — сегодня съедим, а назавтра не надо?

Кузьму задело, что молодь губят, лес рубят по речкам. Неужто нет у людей понятия? «Я один с понятием, — одергивал себя Кузьма. — Слез с печки и пошел порядки наводить. Явился — не запылился. Вот такая свистопляска. От тяжести годов все это», — попрекнул себя Кузьма. И снова взялся за табак.

Гриша подкатил к воротам дома Кузьмы. Занес в дом мешок, туесок с медом. В доме было прибрано, но пахло нежилым. Кузьма обошел дом, зашел в избу, позаглядывал по углам, за печку. Хотел было в подполье поглядеть, да побоялся — не поднимется обратно. Он открыл западню, велел Грише посветить, а сам прилег на пол, позаглядывал, ковырнул ногтем перекладину — нет плесени, будет стоять дом.

— Ты, Гриша, сейчас иди по своим делам, — обернулся Кузьма к Виткову. — Приходи завтра, оформим бумаги, да свезешь меня на пристань, задерживаться тут мне ни к чему.

Гриша уехал, а Кузьма остался один и подумал: а ведь дом пустовал. Теперь все меньше охотников жить наособицу, все норовят в коммуналку. По воду лень стало на речку ходить, из труб все пользуют, а черта ли из труб, какая это вода. Кузьма как-то попробовал — не тот вкус, в ведре сколько постоит, и то железом отдает. В госпитале так хлоркой разило, тараканы и те после нее как супоросые ползают.

Кузьма сидел на лавке перед окном и не заметил, как подошел вечер, а за ним и ночь. Окна вначале были огненными от заката, потом засинели и превратились в мутное зеркало.

Кузьма посветил спичками, попробовал прилечь на кровать, но и не двигалось. Жизнь, как по тракту обоз в зимнюю пору — тянулась, проходила мимо со скрипом гужей и полозьев. Откуда-то вывернулся и Варяг, а ведь он, вспомнил Кузьма, уж сколько годов тому назад как сгинул.

Кузьма повозился в темноте, поднялся с кровати и на ощупь по стенке добрался до лавки.

Он постарался мысленно собрать всех детей, Ульяну, внуков к себе в этот дом, в Баргузин, и выходило, что всем бы места хватило. Рядом можно было еще поставить и не одну избу. И Александру, и Марии. И дело бы всем нашлось. И стройка тут есть, и флот, и завод, а стало быть, и Андрону, внуку его, было бы где играть на «трубке», если уж так свербит. Сказывали, да и Кузьма доподлинно знал: в Баргузине хоть в чистом виде пока ресторана нет, но столовка вечером, как ресторан, кормит — теми же котлетами по повышенной цене. «Охо-хо, — вздыхал Кузьма, — на глазах-то бы обмялся парень. Тайга, промысел — к делу бы пристал, выправился бы и «трубку» забросил».

Кузьма не был против музыки. Он только считал, что всему свое время. Мог бы и Александр здесь жить. И что из того, что капитан, — пожалуйста, сколько тут новых судов в затоне прибавилось. Кузьма сам сколько раз видел — белыми лебедями по Байкалу плывут, глаз не отвести. Ничего нет худого: один сын капитан, другой — строитель, рыбаки, краснодеревщики. Не было в роду Агаповых лодырей. На глазах у Кузьмы как бы заглубили корень Агаповы. Мария знает толк и в земле, и в скотоводстве, и Маруся хозяйка неплохая. Пока на отшибе, но со временем и ее с Валдаем в Баргузин бы перетянули.

Кузьма не мог докопаться, добраться до самой сурепки. Отчего так людей разбросало, размыкало по всему свету. Как все повернулось: у детей — свое, у Ульяны — свое, а он, Кузьма, где-то посередине. Вот и крыша своя есть над головой, а если раздуматься — нет ее.