Пароход был опрятно покрашен, вымыт. Это Кузьма сразу отметил. Смеркалось, и Кузьму удивило, что из трубы не сыплются искры, не густеет, как раньше, временами дым, а чуть заметно отбеливает в синем охлаждающем вечере. А раньше, бывало, из трубы, как осы, жалили искры. Интересно, чем теперь топят. Кузьма потянул носом, но из машинного отделения ничем, кроме нагретого масла, не пахло.

Постепенно берега тонули, сливались с водой, и только далекие гольцы светились и выпячивались гладко и свинцово в звездном небе да за кормой шла сиреневая полоса неширокой, сходящей на клин воды.

— Замерз, дедушка?

Кузьме кто-то заботливо накинул на плечи полушубок.

— Скоро придем, — ответил не оборачиваясь Кузьма. — Кажись, уже огни видать…

Пароход с рассветом вошел в порт и причалил к высокой из бревен стенке. По трапу навстречу Кузьме поднялся Александр при полной форме. Кузьма его сразу и не признал — только по голосу.

Кузьма обнял сына и сразу спросил про Ульяну. Первым делом о ее здоровье, потом про ребятишек и уже, когда сошли на причальную стенку и подошли к черной «Волге», поинтересовался самим Александром.

В машине Кузьма долго не мог пристроить костыль. Положил между водителем и собой так, чтобы не мешал дергать рычаг.

— Мягко скачет, — поерзал на сиденье Кузьма и прильнул к стеклу. — Должно быть, город-то заново отстроили? Какая страсть домов. Дома, дома, камень…

— Заново, папаня…

— То-то я смотрю и никак не признаю, где мы едем. Раньше тут вроде стоял заезжий дом, а вот на этом месте, — потыкал Кузьма в стекло, — церковь. Куда она подевалась? Или я обмишурился? Все перекувырнулось, а какая страсть машин, как снуют — пропасть. Неужто людям дышать надоело чистым воздухом?

— А как бы ты хотел, папаня? Век такой.

— А как бы я хотел? Да так, побольше чистого воздуха. Кому надо — ступай за город, садись в машину и сигай на все четыре стороны. Ребятишки-то пошто задыхаться должны?

— Скажешь, папаня, задыхаться. Вон сколько скверов, Ангара рядом, леса вокруг сколько, море соседствует…

— А тут как в мешке, дома-то куда взметнулись, солнца-то, поди, жильцы на нижних этажах не видят… Сидят, как в туеске, только и есть дыра в небо, — Кузьма склонил голову, позаглядывал через стекло. — Так и есть, как соты, — окно над окном.

Этим временем машина обогнула завод и вышла на мост.

— А это, никак, Ушаковка, — признал Кузьма. — Так и есть, вон и красные казармы, — он по-детски обрадовался. — А речка обмелела, воробью по колено, не больше, а раньше, — Кузьма полуобернулся к Александру, — тьма хариусов была. Можно маленько потише, — попросил он шофера. — И тюрьма вона стоит — надо же… И грязи было раньше тут по брюхо коню. Бывал я тут. Однажды весной чо было — не пролезть… А зимой — вон на том месте, пониже пивного завода, — потыкал Кузьма в стекло, — там ли он теперь, тогда там стоял.

— И теперь там, — подтвердил Александр.

— Ну, дак вот там сенной базар был, чего только там на ем не было: и живности, и зерна какого хошь понавезут. И карманников на ем тоже хватало. Мы как-то с Верхотуровым на этом базаре свое добро торговали: рыбу, мясо, молоко, сливки кругами — во! — округлил руки Кузьма, — с луну каждый круг. Осталась на возу птица — рябчики, глухари. «Черта ли, — говорит Верхотуров, — мы с тобой, сват, это перо сторожить будем. Отдавай хоть за так, да побежим, погреем брюхо». Рассовали мы своих глухарей — ив ряды. Не помню уж, кто тогда с нами был, то ли Афанасий, то ли Аверьян. Наказали, дескать, ставь наш обоз головами на Ангару, к дому, значит, а мы счас… Я дак свой тулуп на Арину набросил, а Иван как был в дохе, так и в кабак залез. Когда там рассиживаться. На скорую руку дерябнули. Стоим, заедаем блинами с икрой.

Поглядел я на Верхотурова, на ноги ему — не могу сообразить, откуда у него четыре ноги? Я то на голову ему погляжу, то на ноги: четыре — ей-богу! Стою, глазами лупаю. — И Кузьма закрутил головой то на Александра, то на шофера, поглядит, словно ему в ухо мошка залезла. И плечи завздрагивали.

— Останови-ка, — попросил шофера Александр. — Что с тобой, папаня?

— Ничего, — прокашлялся Кузьма, — а ты чо? Ну ладно, постоим. Вон видишь, — показал опять Кузьма на речку, — вот в этом изгибе и ряды — лавки, шинки, кабаки, забегаловки. Теперь их нету, а тогда стояли, как сейчас вижу — дым коромыслом.

— Теперь и сенного базара нет.

— А тогда был, вот я и говорю, голова одна, а ноги четыре. И все четыре из-под дохи стоят. Я и со спины на свата поглядел, нет горба — доха-то широченная, что тебе бурятская юрта конусом. Да и в забегаловке той тесновато. Причащается мужик. Иван тоже на меня зрит, дескать, ты в себе ли, Кузьма? Я ему и говорю: «Пошто у тебя, Иван, ног-то столько?» Распахнул Иван доху, а там, кто бы вы думали? — Кузьма ржаво хихикнул. — Карманник, как тля, прилип. Деньги-то у Ивана во внутреннем кармане поддевки. Вот, гад, присосался, как клоп, и бритвочкой орудует. Иван долго не думая дохой накрыл карманника, в беремя его и на улицу вытряхнул из дохи на снег, а тот щенком скулить и к двери. Думали, мальчонка, а у него бороденка кисточкой торчит. «Ладно, — говорит Иван, — пусть ползет-уползает эта мокрица, я их брезгую давить…» А завод-то как расстроился? — круто перевел Кузьма разговор в сегодняшний день и притушил голос. — Сколько труб-то, а? Раньше одна всего, как помню, попыхивала. В кузнечном ряду — немного проехали, а то бы показал, я Арину ковал, заехать бы, поглядеть…

— Нет тех кузнечных рядов, — подсказал Александр.

— А были.

— Теперь набережную в бетон одевают.

— Эка страсть, вижу, — согласился Кузьма. — Сапог не напасешься, бетон-то страсть как съедает подошвы, а раньше только Большая улица была торцовой чуркой покрыта… Ульяна, поди, уж извелась ждать, — спохватился Кузьма.

Шофер тронул машину, и она, шурша по асфальту колесами, выехала на набережную Ушаковки, и опять открылась Ангара, а на высоком берегу за белым каменным забором церковь. Кузьма не удержался:

— Монастырь! Гляди — живой, — встретил его Кузьма как старого знакомого. — Раньше вот тут, подле него, был съезд на Ангару. Отсюда и начинался зимник на Кузьминки. С реки и поднимались к базару. По полдню, бывало, стояли на подъеме подводы. Как теперь машины через переезды. Другой раз хвост распустят ево-он куда — последние кони точками видятся. Мы дак на своих и не стаивали, — вдохновился Кузьма. — Не-е, на обочину — и пошел, только снег из-под копыт. На выезде с реки чуть подсобишь коню взлобок, а Арине и подсоблять не надо, сам только не отстань, держись: вынесет на любой крутяк. Да и у Ивана конь от наших — куда с добром. А воза какие вьюжили — пудов по тридцать, не меньше. Вот за тем островом, — опять придерживал шофера Кузьма, — в бега бегали. Никто не обошел мою Арину, ни разу, не вру. — Кузьма замолчал. Рука невольно потянулась в карман за кисетом, но посмотрел на молчаливого шофера и не стал закуривать. И уже без прежнего интереса сказал: — А город как расползся. Сколько уж едем. Раньше тут окраина глубокая была. Теперь и хотел бы вспомнить, кто где жил из приятелей, да где, поди… — Кузьма опустил голову.

Александр по-своему понял: притомился папаня.

Мимо вжикали машины. И Кузьма снова не удержался:

— Куда же столь расплодили легковушек, и, как ни погляжу, один-два сидит, не более. Пошто зря жгут горючее? Воздух травят. Люди ведь, имеют сознание? Или оно за годы Советской власти выветрилось?..

Александр не успел ответить. Машина подкатила к подъезду. Он хотел помочь отцу подняться по лестнице, но Кузьма запротестовал:

— Не подсобляй, я еще могу… Мешок возьми.

Кузьма, пока поднялся на второй этаж, два раза всего и перевел дух. Он наскреб, подмел по всем своим сусекам силушку, чтобы Ульяне не показаться слабым. И Ульяну обнял крепко.

— Да ты у меня, мать, прямо царица. Ишь как славно.

Ульяна из статной когда-то женщины обернулась в усохшую, но это была, если можно так сказать, довольно стройная, с белой, в тугой узел на голове, косой, бледным лицом и живыми чистыми глазами пожилая, но не старая женщина.