Шеер усмехнулся:

— Вот таким ты мне нравишься, Густав.

— Каким это?

— Когда шутишь.

— А что, мой веселый характер всем нравится!

— Вот что, Густав, я, известно, не авиатор, но как корреспондент, надеюсь, имею право поинтересоваться… Мне кажется, этот самолет — бомбардировщик, но…

— Абсолютно точно, Адольф! Но этот замечательный самолет имеет другое назначение. Вместо бомбо–люков оборудован отличный салон для транспортировки высших чинов. Удобно, не так ли? Поэтому меня и штурмуют местные князья.

«Черт возьми, — подумал Шеер, — а что, если в этом салончике мне наденут наручники — и прямехонько «нах Берлин»?..»

— Этот же самолет, — продолжал майор, — используется и для аэрофотосъемки: он оснащен чувствительным фотооборудованием.

— А «фокке — вульфы»? — спросил Шеер. — Я полагал, что только наши славные «фоки» используются для воздушной разведки.

— Это так, если они есть, — ответил майор, — Но позавчера русские последний сбили. Новых еще не получили. Вот и выручает нас этот внушительный «господин по спецзаказу»… Ну, Адольф, — Густав взглянул на часы, — пора! Через полчаса увидимся. Жду тебя здесь, словно любимую прелестницу! Будь здоров!

Автомашина, перечеркнувшая полосой пыли степь, приближалась к аэродрому. Сейчас Шеер не колебался: уже было видно — машина абвера.

Он шепотом предупредил Лютке:

— Попробуем… На нашей стороне… При самой малой возможности, когда произойдет воздушный бой или же попадем под огонь зениток… Твоя задача — уничтожить стрелка — радиста. Следи за мной… Возврата нет!

Через несколько минут аэрофоторазведчик набрал высоту. За ним черными торпедами хищно метнулись два «мессера». Шеер сидел на месте штурмана, рядом с Петерсоном, пытливо рассматривая многочисленные дрожащие стрелки приборов. Но рассматривал напрасно. Понимал, все равно не разберется, что к чему. Как среагирует Петерсон на угрозу оружием? Искоса взглянул на него. Спокойное, сосредоточенное, удлиненное лицо. Шлем с наушниками укрывает лоб, щеки, челюсти, подбородок. Только длинный нос решительно выдавался вперед. Лютке устроился в салоне, возле иллюминатора, так, чтобы удобно было вести киносъемку и одновременно держать в поле зрения стрелка–радиста.

— Господин Петерсон, прошу связать меня с офицерами, которых рекомендовал майор Готтфрид.

— О, отличные парни! Одну минуту…

И правда, вскоре в наушниках прозвучало:

— Я Гюде!

— Я Зур!

— Я Шеер! Почему не вижу ваших самолетов?

— Сопровождаем по бокам, немного сверху и сзади.

— Ясно! Господин Гюде, вы давно воюете на Восточном фронте?

— С двадцать второго июня сорок первого года.

— Ого! С первого дня войны?

— Так точно.

— И сколько вы лично провели воздушных боев?

— Около сорока.

— Какие результаты?

— Двадцать сбил я, трижды сбивали меня…

— А вы, Зур, давно здесь?

— С месяц. До этого бил французов и британцев в Африке.

— Имеете награды?

— Рыцарский крест и благодарность лично от фюрера.

— Почему вас перевели на Северный Кавказ?

— Спецподготовка к боям в горных условиях. Кроме того, до войны дважды побывал здесь как турист. Знаю визуально, где и что…

— Спасибо за интервью! Пока что заканчиваю разговор.

Петерсон щелкнул тумблером.

— Трепачи, — пробурчал он, — Я начал войну на Восточном фронте намного раньше…

— Каким образом? — заинтересовался Шеер.

— Я имел честь служить в авиационном спецсоеди–нении полковника Ровеля, — охотно ответил Петерсон. — Оно подразделялось на три отряда. Летать над Россией и фотографировать с большой высоты пограничную полосу, военные и промышленно — транспортные объекты мы начали еще в октябре сорокового года.

— Много летали?

— Тогда это было совершенно секретно, болтовня о мире, пакт о ненападении… А мы летали! Первый отряд базировался среди озер Восточной Пруссии. Вел разведку белорусского района. Имел машины «Хейн–кель–111» со специальными высотными моторами. Второй отряд вел съемки с базы Инстербург и действовал над всем Прибалтландом до самого озера Ильмень. В отряде были прекрасные самолеты «ДО–215» и «Б–2»…

— А вы лично в каком отряде были?

— В третьем. Вели фотосъемки Черноморского побережья. Базировались в Бухаресте. В этом смысле нам больше всех повезло… Между прочим, я здесь летал еще тогда, когда Зур только ходил по туристическим тропам.

Вдалеке над горным хребтом неожиданно возник слепящий гигант, почти такой же могучий, как Эльбрус.

— Казбек! — указал Петерсон.

Под самолетом, укрытые лесистыми ущельями, двигались горными дорогами войска. И все в одном направлении — на восток, где пылали Гизель и Май–рамадаг.

— Можно немного ниже? Сделаем несколько снимков.

Петерсон взглянул на приборы.

— Высота для съемок достаточная, — сказал. Потом сдвинул один рычаг, второй, нажал кнопку и объявил: — Все — съемка сделана! Хотите? Переведу съемку на автоматику.

— Буду искренне благодарен! Такие великолепные пейзажи! Для моей книги — это буквально клад. Немецкие войска на дорогах Кавказа, среди горного хаоса и ледников…

— Смотрите вперед, господин Шеер… Владикавказ!

— Можно ли сфотографировать?

— Одну минуту… Готово! Будете иметь линию фронта словно на ладони… Но странно…

— Что именно?

— Сегодня не видно в воздухе русских. В последние дни они очень беспокоили — появляются новые самолеты.

— Где базируются?

— Если бы знать!

— Я — «Седьмой». Я — «Седьмой»! С юга — самолеты русских! — послышалось в наушниках.

— А, наклйкал–таки на наши головы, дьявол бы их взял! — выругался Петерсон.

В наушниках снова тревожно зазвучало:

— Внимание! В воздухе «танки»!

— Какие «танки»? Почему «танки»? — удивился Шеер.

— Новый самолет русских — «Илюшин». Мы называем их «воздушными танками». Страшная машина! Штурмовик с пушками! Представляете?

— В небе «МИГи»!

— Ну, держитесь, господин литератор, сейчас будет пекло!

Действительно, все закружилось в карусели. Горы неожиданно повисли над головой всей своей грозной громадой. Небо вращалось синеватой воронкой под ногами. Самолет швыряло в круговерть, где небо и земля сменялись в стремительном калейдоскопе. Шеер с непривычки ни за чем не мог уследить в этом воздушном безумии и только слышал резкие, возбужденные голоса, врывавшиеся в наушники на немецком и русском языках:

— Сзади русские! «Пятый», сзади русские!..

— Вижу!

— «Двадцатый», набери высоту, впереди справа «МИГ»…

И вдруг в наушники ворвался родной русский голос:

— На тебе, гад!..

— «Пятый»! Огонь на фюзеляже! Тяни до линии фронта!

— Добей гада, Ванюша, добей! — снова родной голос. — Атакуй фоторазведчика!..

Самолет резко качнуло. Петерсон впился глазами в приборы. Качнул штурвал — слушается.

— Петерсон, ты горишь! Тяни! Прикроем!..

— Я — Гюде! Петерсон, тяни!

— Черт бы их побрал! — выругался Петерсон, — Скорость падает!..

«Время настало!» — решил Шеер, открыл дверцу в салон и взглянул на Лютке.

Через несколько секунд что–то дико затрещало в наушниках и вдруг все объяла тишина: Лютке сделал свое дело — обезвредил стрелка — радиста и вывел из строя рацию.

— Этого не хватало! — озлился Петерсон, который из–за грохота моторов ничего не слышал. Из–под капота машины мелькнули быстрые огненные языки. В кабину проник дым. Стиснув губы, Петерсон закаменел за штурвалом и упрямо, ровно, будто по ниточке, тянул самолет к своим, к линии фронта, который уже недалеко вспыхивал взрывными всплесками.

Шеер освободился от пристежных ремней.

— Будем прыгать?

— Вы что, с ума сошл!^? — закричал пилот, — Под нами — русские! Сдохну, но дотяну до своих!..

Шеер выхватил пистолет.

— Садись! — приказал Петерсону, — Садись, иначе пристрелю!

— Не дури! — изумленно уставился на него тот. — До наших недалеко! Там будем прыгать!

— Садись, говорю! Считаю до трех!