В номере было темно. Вытянув руки, чтобы не зацепиться, она добралась до окна и раздвинула тяжелые шторы. Стало чуточку светлее. По крайней мере, можно было различить очертания предметов. Она нащупала стул и придвинула его к дверям. Села. Взглянула в отверстие. Убедилась, что фотографировать можно. Вытащила из кармана оба «Минокса». Осталось одно — сидеть и ждать.

И вот — наконец–то.

В коридоре появился Майер и тут же исчез на лестничном пролете. Однорукий даже не обернулся, он по — прежнему продолжал ритмично натирать пол. Кристина приготовилась.

Со стороны лестницы появился незнакомец. За ним — Майер. Кристина с досады даже прикусила губу: первый «призрак» шел в лохматой шапке, которая закрывала глаза. Не много даст его фото…

Майер что–то сказал незнакомцу. Тот быстро снял шапку. Оказался совершенно бритым. Важная примета… Молодцом, Вилли! Вовремя сообразил… Щелкнул аппарат. Щелкнул второй. Майер провел «призрака» к Хейнишу. Однорукий продолжал натирать паркет…

И снова — сидеть и ждать. В темноте, в тишине…

Кристина не знала, сколько прошло времени, когда появился последний, четвертый визитер. Все! Дело сделано. Усталости она не ощущала. Поставила стул на место. Глянула в коридор, никого. Только однорукий. И когда она уже взялась за ручку двери, вдруг увидела: прямо на нее идет Жора «Шмот».

0^ появился так неожиданно, что однорукий не в силах был чем–либо ему помешать. Что делать? «Шмот» уже вынимал из кармана ключ. Она спрятала один фотоаппарат под халат и кинулась к окну. Кристина растерялась. Она открыла окно, чтобы выйти на крышу и переждать там, пока «Шмот» уйдет из номера. Спуститься вниз, во двор, было невозможно, хотя рядом была пожарная лестница. Внизу стояла охрана. А по улицам прохаживались патрули…

Щелкнул замок, и на пороге застыл «Шмот».

— Ого! — воскликнул он, — Кого я вижу? Я — к птичке, а их — две! — Он схватил Кристину за руку: — Что вы здесь делаете?

Кристина попыталась оттолкнуть Жору, но он, жилистый, сильный, легко выкрутил ей руки за спину. Вырвал из ее пальцев фотоаппарат.

— Ах, вот оно что, шпионила, стерва! И кто бы мог подумать! Ну, теперь меня герр Хейниш озолотит!..

— Шкура продажная! — вырвалось у Кристины.

— Не у меня она продажная, не у меня! — издевался Жора. — Я же твою шкурочку продам, не свою… Охотничий трофей! Боже мой, вот это повезло… Да мне же за тебя Железной крест дадут!

Он совсем не обращал внимания на то, что делается в коридоре, поэтому и не заметил, как полотер рванулся к номеру, где находился Майер, и стукнул в дверь, как выскочил Майер и расстегнул кобуру…

Жора вдруг ощутил на шее сзади такую железную хватку пальцев, что выпустил руку Кристины. Она сразу же сняла перчатки и сунула в карман халатика.

Майер повернул «Шмота» к себе и процедил ему в лицо:

— Ты что себе позволяешь, подонок! Поднял руку на немку?

— Господин офицер, — забормотал «Шмот», — она шпионка! Вот ее фотоаппарат! Она что–то фотографировала! Пусть разберется господин Хейниш!

— Это правда? — насупился Майер, обращаясь к Кристине.

— Какое нахальство! — всплеснула руками Кристина. — Это я вышла в туалет и вдруг заметила, как что–то блеснуло в отверстии двери. Это он, этот мерзавец, фотографировал! Теперь понятно, почему он примазался к герру Готенхаузу и имеет ключ от его номера.

Жора «Шмот» опешил. У него отвисла челюсть.

— Я — шпион? — крикнул он, придя в себя. — А кто окно открыл? — Он вскочил на подоконник. — Эта она хотела бежать через окно, когда я открыл дверь. А я как раз шел проведать канарейку, все ли в порядке… Только и всего!

Это были его последние слова. Кристина выхватила из кобуры Майера пистолет и дважды выстрелила в «Шмота». Он схватился за горло и упал за окно. Слышно было, как мертвое тело ударилось об асфальт.

Кристина вложила в руки Майера пистолет и скороговоркой проговорила:

— Вы стреляли, так как шпион пытался бежать!

И кинулась в коридор. Передала полотеру второй

«Минокс» и исчезла в своем номере. Однорукий побросал тряпки в ведро и подался прочь.

Кристина снова выбежала в коридор и забарабанила в двери номера Хейниша.

— Господин оберштурмбанфюрер! В соседнем номере стреляют…

Майер еще находился в номере Готенхауза. Один. Возбужденный, с пистолетом в руке. С улицы через окно доносились возгласы и беглый топот патруля. Он услышал за спиной голос оберштурмбанфюрера:

— Что случилось? Это вы, Майер? Я едва разглядел вас в темноте.

— Я, господин оберштурмбанфюрер!

— Почему с оружием? Вы стреляли?

— Да!

— В К01 о? — Хейниш глянул на открытое окно.

— Из этого номера старший администратор фотографировал наших агентов. У него «Минокс».

— Что? — рассвирепел Хейниш. — Где этот негодяй?

— Я стрелял в него, когда он пытался бежать.

Хейниш подошел к окну и наклонился во двор: там кроме часового толпились патрульные солдаты и офицер.

— Живой? — спросил обершту мбанфюрер.

— Труп! — ответили снизу.

— Фотоаппарат есть?

— Зажат в руке.

— Хорошо! Несите труп ко мне! Осторожно с фотоаппаратом!

Хейниш зябко передернул плечами и закрыл окно. Проговорил задумчиво, не скрывая удивления:

— Вот вам, Майер, образец методов большевистской разведки. Его легенда: базарная спекуляция, тюрьма, штрафной батальон, добровольная сдача в плен — все это легко инсценировать. Но этого мало: он, чтобы втереться к нам в доверие, выдал нескольких большевистских и комсомольских функционеров. Представляете, какое коварство? Но — разумное! — закончил с уважением.

— Это очень жестоко, — отозвался все еще бледный Вилли Майер.

— Еще бы! Но убедительно… Л может… Гм!.. Похоже на это! Возможно, под наши пули попали люди, которые ничем не провинились перед немецкой властью. Теперь понимаю, почему они все до единого отрицали обвинение на допросах… Нда!.. А покойный Кеслер еще говорил, что, мол, у красных для этого трупа петля давно сплетена. Вот как в нашем деле можно ошибиться. Вам приказ, Вилли: немедленно проявите пленку.

— Слушаюсь!

— И, как положено, снимите с фотоаппарата отпечатки пальцев, хотя и так все ясно. Для протокола. Разумеется, вы будете представлены к награде…

В восемь часов утра Вилли Майер докладывал Хейнишу, что на фотоаппарате обнаружены отпечатки пальцев старшего администратора и что он успел сфотографировать всех четырех агентов.

— Успел! — засмеялся Хейниш, — Но русским не передал! А, Вилли? Не передал!.. Операция остается в силе, агентов мы оставляем, как и планировали. Ваша заслуга, Вилли, ваша… В долгу не останусь… Жаль только, что ниточка оборвалась. Понимаете, Вилли, он должен был кому–то передать пленку. А, черт с ним! — махнул рукой оберштурмбанфюрер. — Сейчас не до него… Некогда этим заниматься…

На следующий день Вилли Майер, возвращаясь вместе с Кристиной со службы в гостиницу, положил ей в карман магнитофонную пленку и хмуро заметил — плохого настроения он не скрывал:

— Напрасно рисковали, фрейлейн. Наша затея не удалась. Только и всего, что вы едва не поплатились жизнью.

— Почему же не удалась, Вилли? — ласково ответила Кристина. — Есть и фотопленка.

— У Хейниша! — пробормотал Вилли.

— Успокойтесь, Вилли, и не терзайте себя: у меня было два фотоаппарата.

— О, вы предусмотрительны!

— Наверное, такой уродилась…

— В Берлине такие затеи будут невозможны, — жестко заметил Майер.

— Не знаю, — ответила Кристина и, чтобы поднять настроение у Вилли, чтобы придать ему уверенности и в какой–то мере дерзости, добавила: — Ведь и нас будет пятеро!

— Пятеро? — удивился Вилли, — Это новость. Кто же они?

— Кто? Есть у нас, у русских, такое выражение: ты да я, да мы с тобой… Вот и посчитайте: пятеро!

Их ожидали новые испытания и опасности, а они шутили.

За день до отъезда в Берлин Кристина получила последнюю зашифрованную радиограмму, которая неожиданно напомнила ей недавние во времени и уже такие далекие в жизни студенческие годы. Такие далекие, что они казались нереальными. Почему? Возможно, потому что радиограмма слишком напоминала экзаменационный билет. Тот самый, который содержит наиболее трудные вопросы: