Тем временем понемногу стало известно, что идёт формирование целого эшелона в Прибалтику. Эшелон – это много, а мест оказалось мало. Кроме того, на КСП начали подвозить "азиатские" группы из республик Кавказа и Закавказья. Лежачих мест стало не хватать. Под навесами ночевать в ноябре, – можно и дуба врезать. Работники КСП сделали попытку разместить всех на нарах по кубрикам, по два человека на нары...

Доброго согласия не получилось, и вместо размещения началось крупное побоище. Драка была славная! Все били всех, и офицеров, и друг друга!

Побоище прекратить удалось, но напряжение между группами осталось.

Днём под навесом появлялись "покупатели", – офицеры, которые отбирали для своих частей будущих солдат.

Ознакомившись с личными делами, они выходили посмотреть на самих фигурантов. Федюня и Борисыч, по Доллaровой науке не ждали, пока их "подберёт" кто попало, и успели походить и поклянчить за "погранцами", за "морпехами", за "десантурой", за "танкистами". Но поняли, что из клянчащих как правило, не брали никого.

Обычно офицеры подходили, спрашивали фамилию, имя, отчество, заглядывали в свои записи и говорили, чтобы с вещами шёл за ними. Всё!

Так Федюня с Борисычем просидели на КСП почти трое суток.

На плац вышел пьяный в дрободан прапорщик в десантной форме, выкрикнул:

– А ну, кто, хочет в десантуру?

К нему ринулся весь состав призывников, и Борисыч с трудом удержал рвущегося в "десантуру" Федюню.

– Что – то тут не так. Обожди. В десанты так не набирают.

Пьяный прапорщик отобрал себе десятка три человек, скомандовал, чтобы захватили шмотки, взял в штабе документы. Пацаны подождали, пока моментально протрезвевший "прапорщик" переоденется в свою форму капитана с бульдозерами на петлицах, и поехали с ним в ...стройбат.

А на плацу тем временем морские офицеры отбирали себе кандидатов в подводный флот. Они проявили морскую сообразительность, и, прибили перекладину у выхода из помещения на высоте один метр семьдесят шесть сантиметров. Выбегающие призывники стукались головами о перекладину и матерились, а флотские набирали себе призывников из тех, кто не пригибаясь проходил под рейкой. Так и набрали свою команду.

Как знать, куда попали бы служить Федюня и Борисыч, если бы вечером не случилась очередная серьёзная драка с кавказцами, в которой на Борисыча кинулся с визгом один из них, выставив перед собою длинный нож.

Федюня успел извернуться и стопой плашмя ударить в лицо нападающего. Это остановило его, но не отрезвило. Кинувшись теперь уже на Федюню, он получил в пах ужасный удар носком сапога от Борисыча.

Наутро пришёл офицер, который сказал, что Федюня и Борисыч виноваты в том, что у кавказца пах пробит, и что эти сведения подтвердили несколько призывников.

Друзья не стали отнекиваться, признали, что так и было, и их "от греха" отправили в тот же день с командой Љ 30, которую "купил" майор Найденко из учебной бригады расположенной в Прибалтике.

– Уха готова, – Борисыч зачерпнул ложкой из котелка, – М-м-м-м! Удалась ушица!

Он осторожно, чтобы не обжечься снял котелок с огня и поставил на специально приготовленное на кошме место.

– Подсаживайтесь, рубайте!

Хлебали деревянными ложками, посмеивались от удовольствия.

Всё же никогда не будет такой вкусной рыба, полежавшая в магазине. И даже привезённая домой с рыбалки уха будет совсем другой, не такой, как приготовил нам Борисыч из пойманной, и тут же, через несколько минут кинутой в кипяток рыбы.

То ли секрет кроется в свежем воздухе, то ли в дымке костра, то ли в воде, которая набирается не из бездушной водопроводной трубы, а прямо из речки. А может быть очарование еды спрятано глубже и приходит к нам откуда – то из древних-древних времён, когда вот так, – тесной группкой сидели люди у огня и все вместе ели? Кто знает!

Мы дули на горячую юшку, прихлёбывали. От избытка чувств крякали, мотали головами, приговаривали что – то вроде:

– Ну, я вам доложу, братцы, вкуснятина!

– Язык проглотишь!

– Ай, маладца, Борисыч, ну угодил!

Когда прихлёбывание стало не таким дружным, Федюня наполнил стаканы, предложил выпить за армейскую дружбу:

– Служат по – разному, каждому выпало своё, а мне уж как повезло – с Борисычем служили вместе!

Выпили за армейскую дружбу.

– Да, призыв дело не простое. Это, как для женщины первая брачная ночь, – прожевав закуску, попытался философствовать я.

– Не-е-е-е, – замахали на меня руками мужики, – Если уж сравнивать с первой брачной ночью, так это – не призыв, – присяга. А всё, что до присяги, – это только подготовка.

– А помнишь, Федюня, как в учебке плац ломом подметали? Как колючку на столбах развешивали?

– Расскажи, Борисыч, – просил Федюня. И мы, притихнув слушали новый рассказ.

Прибалтика встретила новобранцев сыростью, холодом, и придирчивостью старшего сержанта латыша Вилли Спрутзана.

Ротное помещение учебки похоже на букву Т, нижняя палка – это длинный коридор, по левой стороне которого находилось шесть дверей, одна из которых вела в маленький спортзал со всяческим спортивным железом. Дальше шли взводные кубрики на сорок человек, плюс один сержант. Для него была поставлена койка обыкновенная, одноярусная. Между первыми двумя кубриками – ленинская комната, которая в те годы предлагалась личному составу вместо церкви, и в которой был установлен телевизор. Почти в конце коридора по правую руку – туалет, размером с кубрик и рассчитанный на двадцать "посадочных мест", каждое из которых по уставным правилам называлось "очко". За ним умывальник, в котором холодная вода шла из обоих кранов, что само по себе было загадкой, ведь горячая вода была везде, кроме помещения рот. Что же, солдат должен стойко переносить все невзгоды и лишения воинской службы, как сказано в уставе. В верхней перекладине буквы "Т", при входе в роту, слева сержантская каптёрка, дальше кабинет командира роты, в торце коридорчика – канцелярия, где обычно сидят взводные и либо ругают солдат, либо "наставляют" рога на лоб неразумным пудовыми кулаками, либо пьют... По правую руку – бойлерная, где сушатся одежда и обувь, склад, где хранится поношенная одежда и обувь – "подменка", оружейная комната, вся в решётках и с замками, и бытовая комната, где солдату положено бриться, стричься, гладиться и приводить себя в положенный, соответствующий уставному вид. А уставной вид включает в себя столько требований!

Поэтому в первый же вечер всем новобранцам выдали погоны, петлички, шевроны, всё то, что положено пришить на "хэбэшку", "парадку", шинель и бушлат. Кошмар! Пацанам, для которых игла и нитка инструменты чужие, незнакомые и непослушные, нужно было всё выданное пришить и укрепить. Да не просто так, а ровненько, на свои места, именно на том расстоянии, которое указано на наглядных табличках, ну, там, от плеча столько – то сантиметров до верхнего края шеврона на правом рукаве и прочая и прочая. Ё! Ничего не получается! Какое там "ровненько"! Сколько раз перешивали, с ума сойти! У всех пальцы иголками исковерканы. Борисыча куда то забрали, а Федюня сидел на табурете, притулившись прямо возле входа в роту, поджидал друга, мучался с подшивкой, накалывал пальцы, шипел, матерился и тоскливо поглядывал на остальных.

Неожиданно в роту, зашёл заместитель командира Федюниного взвода, сержант Спрутзан, взял у Федюни из рук хэбэшку и начал показывать, как правильно пришивать погоны... С ума сойти! На Федюниной гимнастёрочке! Белыми ручками! Оп – па!

Спрутзан пришил один погончик, сказал громко:

– Фсем телать, штопы пыло такк! – и пошёл по своим делам, с чувством выполненного долга перед молодыми солдатами.

Повеселевший оттого, что работы стало меньше, Федюня, только опустился на табуретку, собираясь пришивать второй погон, как тут появился командир взвода лейтенант Жук. Он выхватил Федюнину хэбэшку и, любуясь собой, показывая видом: "учись, молодой!", лихо пришил второй погон.