Я не знаю, что он там сделал, но парни вернулись со слегка зеленоватым видом, тогда как лицо Хоука было, как обычно, каменным. Однако, то, что он сделал, дало свои результаты, и тараканы выполнили свою часть сделки — скорее всего, по принуждению, нежели добровольно.

Теперь новости звучали так: пятеро «пьяных» придурков (по счастливой случайности все с криминальным прошлым) были убиты при попытке угнать автомобиль. Услышав это, я закрыла лицо руками. Угон, в результате которого пять трупов и сгоревшая машина? Эти копы-взяточники не могли хотя бы попытаться придумать что-нибудь получше? Но дело в конечном итоге замяли. Когда сюжет прекратили показывать в криминальной хронике, через пару недель эта новость потеряла свою актуальность.

А, те убийства… Да просто кучка безбашенных сопляков, решивших изобразить из себя крутых, но, в итоге, поплатившихся за это собственными головами. Ничего особенного.

Мне снова и снова вспоминалось предупреждение Хоука тогда, в машине. До сих пор я почти не придавала значения его словам.

— Думаю, ты вряд ли понимаешь, Тай, каким бы я стал, если бы вернулся, — сказал он тогда. — На этот раз тебе не захотелось бы видеть меня президентом.

— Почему?

— Мне пришлось бы стать беспощадным и принимать меры — насильственные меры — чтобы не допустить среди нас предательства.

— Я понимаю.

— Нет… не понимаешь.

Он был прав. Я не понимала. После этих событий все резко изменилось.

Изменился клуб.

Изменилась я.

Хоук вернул себе контроль над территорией, и Норвич снова превратился в дикий запад.

Хоук терзал меня, не переставая. Я кончала, наверное, безостановочно. Он втянул губами мой клитор, и я, с силой сжав в кулаках его волосы, с воем буквально взорвалась изнутри. Все тело сотрясалось дрожью.

Поцелуями он проложил дорожку по моему животу и груди, затем обратно к моим измученным губам — распухшим, искусанным и, кажется, уже онемевшим к тому моменту, когда он снова безжалостно обрушился на них своим ртом.

Хоук устроился между моих ног и в очередной раз вошел в меня. Он двигался медленно, ленивыми толчками входя и медленно выходя из меня — видно, сказывалась усталость. Хотя член его каким-то образом снова был твердым. Последние шесть часов он, как будто по команде, выключал и снова включал его, трахая меня всю ночь. Хоук кончил трижды. А я… сбилась со счета.

Он стонал и рычал.

Говорил, какая я красивая. Что благодаря мне он чувствует себя самим собой.

Я поняла, что слова эти произносились неосознанно.

Как будто ему нужно было до смерти себя затрахать, чтобы избавиться от какой-то внутренней тьмы, и, находясь во мне, он чувствовал облегчение. Возможно, я помогала всему плохому исчезнуть.

Я поняла единственное — это определенный ритуал, к которому мне придется привыкнуть. Каждый раз, когда он совершит что-то плохое — в данном случае это поджог человека и визит к тем парням, после которого половина членов клуба вернулась с зелеными лицами — ему просто необходимо будет оказаться во мне. И вся моя жизнь в течение многих месяцев будет подчинена этой аксиоме, пока Хоук не восстановит права клуба и не заявит об этом на весь город.

Его потное тело двигалось на мне. В комнате не развеивался густой запах нашего секса. Понятия не имею, как ему удавалось делать это снова и снова, но мое тело выгнулось под ним, и я непроизвольно застонала, когда Хоук довел меня до очередного оргазма. Ему нравились мои стоны. Нравилось, как я сжималась вокруг него, потому что, издав гортанный рык, он начал трахать меня жестче, вколачиваясь так, что гребаное изголовье кровати громко ударялось о стену. А потом он кончил, излив в меня свой очередной оргазм.

С отяжелевшими веками, ловя воздух широко открытым, пересохшим ртом, я, словно сквозь туманную пелену, наблюдала за проникающими в комнату первыми лучами утреннего солнца.

После всего произошедшего мне всю неделю было запрещено ходить на работу. Хоук был непреклонен. Я должна оставаться в клубе, потому что за его пределами по-прежнему был тот, кто стоял за нападением. И, кем бы он ни был, я должна находиться под присмотром, пока все не прояснится. Не знаю, как долго это будет продолжаться, но я была не настолько глупа, чтобы идти против его приказа.

Таковы правила. Я усвоила их много лет назад.

Следующее утро после разборок с полицейскими выдалось напряженным. Большинство парней собралось в комнате для совещаний, совершая необходимые телефонные звонки. Один из них был Абраму, и его возмущенный громкий голос было слышно даже за пределами комнаты.

— Ты гребаный идиот! С какого хера я стал бы посылать своих людей на твою территорию? — в пяти метрах от двери Холли испуганно вздрогнула от его злобных выкриков. — Если бы я хотел вас убить, вы давно уже были бы покойниками. Я тебе не трусливый осел, чтобы расстреливать из-за угла твое крысиное гнездо. Это оскорбление. Ты ни хрена не разобрался, но оскорбляешь меня своими подозрениями. Не смей больше обвинять меня в этом, иначе я на самом деле сотворю какую-нибудь херню!

Ничего себе.

Хоук вышел из комнаты для совещаний с задумчивым видом, тогда как Гас был в бешенстве и выкрикивал в адрес Абрама обвинения во лжи.

— Он не делал этого, — просто сказал Хоук, затыкая ему рот.

Явно не согласный, Гас покраснел от гнева.

— Это он, Хоук, и самое правильное сейчас — это наведаться в гости к этому мудаку и преподать ему хороший урок.

Джонни и Маршалл с согласным видом кивнули головами, но Хоук ничего на это не ответил. Он сел в дальнем конце бара — шестеренки в его голове снова завращались. Затем он перевел взгляд на меня, и что-то в выражении его лица пробудило во мне необъяснимую тревогу.

Что-то здесь было не так.

Я чувствовала это нутром.

Хоук чего-то мне не договаривал.

После той заварухи с пятью трупами прошла неделя. И четыре дня с того момента, как тараканы сбежали отсюда, поджав хвосты. Сегодня Хоук получил сообщение от Бордена.

Б.: Ты не вернешься, да?

Хоук долго смотрел на текст, но оставил его без ответа. Все произошло так внезапно. Он чувствовал себя словно на распутье, где должен был выбрать между Борденом и своим клубом.

Он не выбрал ни того, ни другого.

В конце концов все сводилось к Тайлер. Он отчаянно хотел ее в своей постели. Она вызывала у него такие чувства… Не какое-то одно конкретное, а целую гамму эмоций. Хоуку в голову никогда не приходило, что он может испытывать подобное. В добавок ко всему, без него жизнь клуба скатилась под откос. А он бы мог навести здесь порядок, дав пинка под зад всем лохам и вернув в семью преданных людей. Он запретил бы здесь наркотики, навешал бы повсюду гребаных камер, а потом ввел бы единые для всех правила — Господи, да это место нуждается в гребаной дисциплине, как ни одно другое!

Он показал бы всем, что эта жизнь — гораздо большее, чем вечеринки, попойки и бесконечный трах.

Эта мысль давала ему цель.

— У меня словно огромный камень с души свалился, — сказал Гектор, узнав, что его брат возвращает себе свои полномочия. Он пришел к нему в комнату совещаний.

Хоук сидел один во главе стола из красного дерева, просматривая бухгалтерские книги и изучая доходы клуба. Он поднял взгляд на Гектора, который положил перед ним свой жилет, возвращая его законному владельцу, но Хоук даже не взглянул. Все его внимание было приковано к младшему брату. Встретившись с Хоуком взглядом, тот с трудом сглотнул. Сегодня Гектор был трезв и выглядел абсолютно дерьмово, но Хоук решил, что это даже хорошо. Чтобы измениться к лучшему, нужно ощутить себя полным дерьмом.