— Расскажите еще раз все по порядку.

Я начал свой рассказ, а дойдя до середины, услышал на лестнице топот. Дверь отворилась, и появился Мэтьюз в сопровождении полицейского.

— Вот он!

Я еще не знал точно, на каком я свете и как поступит Сара. Полисмен нерешительно переводил взгляд с нее на меня и обратно. Все оказалось не так, как он представлял.

— Мисс, этот человек вломился к вам?

Сара встала.

— Извините, офицер. Думаю, что я справлюсь без вашей помощи. Простите, Мэтьюз. Вы поступили абсолютно правильно. Просто… произошло недоразумение.

На лице слуги отразилась противоречивая гамма чувств.

— Но, мэм, вы же сами сказали, что…

— Я знаю. Прошу прощения. Через несколько минут мистер Бранвелл покинет этот дом.

— Ну, если так… — полицейский кисло посмотрел на Мэтьюза, — мое присутствие необязательно. Я пошел.

И он удалился, а за ним — обиженный лакей. Я вытащил из кармана оставшуюся после покупки сигарет купюру в десять шиллингов и, догнав полисмена, попытался всучить ему. Он ни за что не хотел брать, однако в конце концов сдался и ушел, как мне показалось, без чувства обиды. Когда за ним закрылась дверь, я дал фунт Мэтьюзу, чтобы немного смягчить его сердце.

Дверь спальни так и осталась открытой, а Сара стояла перед трюмо со щеткой в руках.

Я попросил:

— Мы не могли бы продолжить в каком-нибудь другом месте?

Она положила щетку и повернулась ко мне.

— Нет… Продолжайте, пожалуйста. Мне нужно　все знать… прежде чем принять решение…

Я довел повествование до конца с ощущением, что　мне удалось взять первое препятствие: эмоции улеглись и можно было апеллировать к рассудку. Внушить ей, что теперь, когда главная улика оказалась несостоятельной, у меня не осталось подозрений. И, конечно, оправдаться самому.

Когда я закончил, она несколько минут хранила молчание, а затем произнесла:

— Господи, какой ужас! Оливер, мне нужно время, чтобы все обдумать, убедиться в том, что нет каких-то иных объяснений… Я обещала быть к восьми в одном месте. Просто не знаю…

— Отмените встречу. Сходим куда-нибудь поужинать — в тихое, уютное местечко. Обсудим в спокойной обстановке…

Я не собирался оказывать на нее нажим. Но у меня тоже остались вопросы.

В наших отношениях произошла заметная перемена: из них ушла враждебность.

Сара нерешительно посмотрела на меня.

— Дайте мне несколько минут, хорошо? Столько всего произошло!.. Сейчас я переоденусь и сойду вниз.

— Конечно, — чувствуя на себе ее взгляд, я направился к двери.

— Я знала, конечно, — начала Сара, — насчет некоторых предметов обстановки. Помню, у нас был шератонский письменный стол. И еще обеденный. Это повседневные, родные вещи, привыкаешь к каждой щербинке, к тому, насколько легко выдвигается каждый ящик… Мы никогда об этом не говорили, но… нам вечно не хватало денег, это были наши собственные вещи, мы имели право поступать с ними по своему усмотрению. Если мы и лгали, выдавая подделки за антиквариат, то лишь из гордости. Мне никогда не приходило в голову связать это со страховкой. И потом, кое-что действительно отдавалось на реставрацию. Зная это, я была уверена в подлинности картин. Не допускала, что Трейси способен с ними расстаться. Он никогда особенно не посвящал меня в наши финансовые дела. Я не знала точно, сколько у нас денег. То он говорил, что мы должны следовать режиму жесткой экономии, то вдруг становился великодушным и расточительным.

Мы сидели в одном из маленьких, уютных ресторанчиков, которых так много развелось в Лондоне. Какой-нибудь итальянец или киприот покупает помещение, нанимает персонал и называет заведение ”Гриль Такой-то”.

— Я еще и не видела этих денег. Всем занимается Виктор. Меня немного удивила сумма страховки, но это был приятный сюрприз, не более. Мне и в голову не пришло проверять мебель. Вы бы стали — на моем месте?

— Ешьте свой ужин, — мягко напомнил я.

— Даже сейчас меня мучают сомнения. Возможно, вы привели не все доказательства? В чем еще вы меня обвиняете?

— Забудьте, если можете.

— Нет, мне нужно знать. Значит, все началось с Бонингтона.

— Эта проклятая картина пустила меня по ложному следу. Не знаю, понимаете ли вы… но, однажды допустив…

— Да, я понимаю.

— Мне трудно объяснить. Каждая деталь сама по себе малозначительна, но в совокупности они складывались в определенную картину. Возможно, я был предрасположен к ошибке… подготовлен какими-то моментами в прошлом. Но я искренне симпатизировал Трейси. Меня преследовало ощущение собственного предательства. И потом…

— Говорите, — попросила Сара.

— Способ поджога. Я познакомил вас с ним всего за неделю до этого случая.

— Ах, я еще в прошлом году читала об этом в журнале. И Трейси.

— Почему же вы не остановили меня, когда я начал вас просвещать?

— Мне очень жаль. Но вспомните — я пыталась заставить вас говорит о себе. Это всегда было нелегкой задачей. Вы только-только разговорились — хотя бы о работе. И вдруг я оборвала бы вас репликой: ”Ах да, читала об этом в каком-то журнале”.

Официант принес бефстроганов и устроил при этом целый спектакль, как бы показывая, что ему не зря платят деньги.

Я снова обратился к Саре:

— На дознании вы показали, что в то утро отправились в Йоркшир одна, потому что Трейси нужен был сверхплановый укол. Зная, как обстоят дела, я не поверил…

— Надо же мне было как-то объяснить… А сказать правду… Вообще-то мы редко ссорились. Но в то утро это случилось. Я покинула Ловис, не зная — и не желая знать, — что предпримет Трейси. Села на автобус до Лондона, а дальше — поездом час сорок. Я вся кипела, но, приехав в Йоркшир, успела остыть и решила позвонить ему. Меня мучили угрызения совести. Вам это знакомо. Трейси не ответил, и я подумала, что он уже выехал.

Я кивнул, но ничего не сказал.

— Вы упомянули еще о чем-то, что я сказала или сделала.

— Сторожка. Если бы в ней уже кто-то жил… Вы не пустили новых жильцов — попросили их приехать после вашего возвращения.

— Трейси настоял. Я не понимала, почему… Он пощадил меня: не поделился своими планами.

— Мне следовало догадаться.

Она намазала хлеб маслом.

— А что я сказала?

— Нужно ли все это ворошить?

— Обязательно.

— Я спросил, почему, зная о моих чувствах, вы поехали со мной… И вы ответили: на то были причины.

Она метнула на меня загоревшийся взгляд и тотчас отвела глаза в сторону.

— Причины действительно были. Только не те, о которых вы подумали.

Воцарилось долгое молчание. Наконец я не выдержал.

— Вы часто видитесь с Клайвом Фишером?

— Не очень.

— Я слышал… вы же знаете, как быстро распространяются сплетни…

— Какие же?

— Что вы помолвлены.

Она скривила губы.

— Нет.

— Может быть, в недалеком будущем?..

— Нет.

Не помню, каким было следующее блюдо, помню лишь, что нам потребовалась целая вечность, чтобы с ним расправиться. С тех пор, как я убедился, что Сара не замешана в афере, с моей души свалился тяжелый камень, давивший на меня с самого мая. На смену пришли тревога и чувство вины — я только после новости о Клайве осознал их тяжесть.

На обратном пути она на несколько минут остановилась на набережной и устремила взгляд на темную воду.

— Оливер, эта история ужасна от начала и до конца, но есть вещи, которые особенно тяжело перенести. Мне больно думать о Трейси как о… Наверняка имелись смягчающие обстоятельства, которые, хотя и не снимают с него вины, но… Видите ли, он жил с ощущением, что и он сам, и его отец пострадали, сражаясь за родину, а она в благодарность лишила его средств к существованию. В его поступках мне чудится мотив личной мести. Недавно я радовалась, что он пощадил меня, не посвятив в позорную тайну. Но так ли это? Помните, однажды я сказала вам, что между нами существует полное доверие? Теперь это звучит нелепо, но, если на то пошло, мне было бы легче ощущать себя его сообщницей.