— Мне знакомо это чувство.

— Когда принесли этот перстень, я испытала укол совести. Хотя я и не признавалась себе в этом, но смерть Трейси принесла мне облегчение. Не потому, что его больше нет, а потому, что та жизнь кончилась.

— Не знаю, легче ли тебе самой от того, что ты все это говоришь, но мне определенно легче.

— Понимаешь, Оливер… Сейчас мне кажется, что с тех пор, как я себя помню, мне хотелось чего-то такого, чего я не могла найти. Какой-то смысл в жизни. Иногда мне казалось: вот оно! — но это снова оказывалось ошибкой, суррогатом, попыткой бегства от самой себя, притворством, в конечном счете поражением.

— Ты сильно рисковала, становясь моей женой.

— Почему?

— Ну… — я не знал, как получше выразить свою мысль, а именно: что она связала свою жизнь сначала с жертвой послевоенных лет, а затем — с пострадавшим в довоенные годы. В обоих случаях она просчиталась. — Если ты хочешь, чтобы твоя жизнь имела смысл…

— Не только моя. Я думаю о нашей жизни. Неужели это недостижимо?

— Достижимо. Я лишь хочу надеяться…

— На что?

— Что ты больше не станешь мириться с суррогатами в наших отношениях.

Она сказала:

— Когда сегодня утром я увидела кольцо… Знаешь, в старинных мелодрамах часто встречается ”голос из могилы”. Но с какой стати нам бояться?

— Не надо, моя хорошая. Все это позади — окончательно и бесповоротно. Больше ничего не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Но что, что еще может произойти?

Она молчала — и слава Богу. Я сам был в плену у иррационального страха. Чтобы избавиться от него, требовалось четко уяснить его природу, признать его обоснованность. А этого я всеми силами стремился избежать.

Мы вылетели из Парижа в субботу, чтобы в воскресенье спокойно подыскать себе жилье. Я не питал особых иллюзий: мы могли позволить себе весьма умеренную плату, а таких, как мы, были многие тысячи. Но я не мог допустить, чтобы Сара начала новую жизнь в моей зачуханной квартире. К счастью, у меня остались скопленные за два года наградные — я отложил их просто так, без какой-то определенной цели. Сара настаивала, чтобы я воспользовался частью денег, в законном порядке унаследованных ею после смерти мужа, но этого мне было не переварить.

Я также воспротивился тому, чтобы поселиться вместе с ее отцом. Даже при том, что колесо фортуны завертелось с сумасшедшей скоростью, мне понадобится не один месяц, чтобы привыкнуть к роли зятя доктора Дарнли. Так что мы забрали с Понтинг-стрит Трикси и сняли номер в гостинице с тем, чтобы в воскресенье начать охоту за квартирами. Как я и ожидал, это оказалось непростым делом. Нам подвернулись всего одна-две подходящие квартиры, но мы так ни на чем и не остановились и решили на следующей неделе продолжить поиски.

В понедельник я вышел на работу. Майкл находился в отъезде, но его отец встретил меня весьма приветливо. Я подумал: когда у нас будет свой дом, он первым получит приглашение на новоселье.

Я позвонил Генри Дэйну и извинился за то, что пришлось отложить нашу встречу.

— Надеюсь, проблема решилась сама собой?

— К сожалению, нет. И не решится, если я не предприму соответствующие шаги. У меня стойкое ощущение, что только вы можете дать мне дельный совет. Мы не могли бы встретиться на этой неделе?

— Сегодня я весь день в суде. Как насчет завтра? Пообедаем вместе в ”Красном кабане”?

— Отлично. Спасибо.

В приемной послышался голос Майкла. Я ждал, что он заглянет ко мне, но ему, должно быть, не сообщили о моем приезде. Тогда я сам отправился к нему. Он разговаривал по телефону. Я сел на краешек стола и подождал конца разговора.

— С возвращением, старина! Хорошо отдохнули?

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

— Случилось что-нибудь?

— Нет. Что могло случиться?

— Вот и я спрашиваю.

Он подошел к камину и больше, чем обычно, ссутулил плечи.

— Просто подвернулась пара трудных случаев. Денег хватило?

— Вполне. Что за случаи?

— Да я с ними уже справился. Ничего особенного. Как поживает Сара?

Моя тревога росла. Майклу было в высшей степени несвойственно ходить вокруг да около, тем более со мной — кто мог лучше меня помочь ему решить профессиональные проблемы? Но я пока оставил свои сомнения при себе.

Поскольку он уже договорился пообедать вместе с одним коллегой, я один отправился в столовую. В дальнем конце зала сидел Чарльз Робинсон. Он дружески махнул рукой, однако не подошел ко мне по пути к выходу.

Весь день я пробыл в конторе, входя в курс текущих дел. Понадобилось сделать несколько звонков; один из тех, кому я звонил, довольно бесцеремонно оборвал меня, сославшись на деловую встречу. Наверное, я слишком много ждал — красную ковровую дорожку для возвратившихся из свадебного путешествия молодоженов.

В тот день я так больше и не увиделся с Майклом: ему пришлось уехать из Лондона. Сам я тоже не стал задерживаться и поспешил домой.

Сара ждала в фойе гостиницы. Стоило мне ее увидеть, как все огорчения этого дня отступили на задний план. Она нашла квартиру, или думала, что нашла; мы немедленно отправились туда и сняли ее на три месяца. Жилье оказалось с мебелью, на Галлам-стрит и стоило довольно дорого, но мы прикинули, что, если Сара будет продолжать работать, как-нибудь потянем.

Потом мы навестили ее отца. Каждая встреча с доктором Дарнли все еще была для меня пыткой. В его присутствии мне начинало казаться, что у меня слишком большие руки, мятый воротничок, а ноги на шарнирах, как у клоуна.

На другое утро нам с Майклом понадобилось съездить к ”Ллойдам”. Раньше, когда я смотрел на все глазами новичка, почти марсианина, здание фирмы казалось мне действующим храмом некоей религиозной секты. Громадный стеклянный купол, разрисованные потолки, склоненные головы, приглушенные голоса; на святом месте служитель культа читает молитвы и заносит на скрижали грехи человеческие. А когда раздавался звонок, можно было представить себе, что святой дух снизошел с небес, вызывая всеобщее возбуждение.

Нам нужно было переговорить с мистером Беркли Рекиттом об отчете, представленном мною его фирме перед отъездом. Майкл придавал этому делу большое значение, иначе, как я понял позднее, ни за что не потащил бы меня с собой.

Рекитт был худощавым субъектом с преждевременной сединой и сухим покашливанием. Не могу сказать, что я питал к нему большую симпатию, но его фирма тесно сотрудничала с нашей.

Время от времени он обращался ко мне, задавал вопросы и выслушивал ответы, но ни разу не поднял глаз выше уровня моего галстука. Когда мы вышли, я спросил Майкла:

— Что, черт возьми, случилось?

— Случилось? Понятия не имею. А что такое?

— Судя по его обращению, можно было подумать, будто я — разложившийся труп, обнаруженный его собакой.

Майкл ускорил шаги.

— Наверное, он просто озабочен. Их здорово подкосил пожар в Сингапуре.

— Все мы чем-нибудь озабочены. Но с какой стати вымещать это на мне? — я остановился. — В чем дело, Майкл? Случилось нечто такое, о чем ты не хочешь мне говорить?

Он нахмурился. Я явственно ощущал, что он колеблется.

— Нет, ничего. Нам пора в контору.

— Я хочу знать, что произошло.

— Тебе померещилось.

— Если я не добьюсь от тебя вразумительного ответа, вернусь и спрошу Рекитта.

— Лучше ты не мог придумать. Не делай из мухи слона.

— Мне виднее.

Он все еще сомневался.

— Ты требуешь, чтобы я передал тебе грязный слушок, которому никто не придает значения?

— Некоторые весьма своеобразно это демонстрируют.

Мы снова двинулись по тротуару.

— Не в том дело. Но ты же знаешь мир страхования — сплетни здесь распространяются быстрее, чем в деревне. Люди могут верить или не верить, но это — как если бы вам сказали, что у такого-то — оспа. При встрече поневоле начинаешь выискивать пятнышки. Проходит неделя, другая, и все забывается.

— Какая же у меня болезнь?