Я улыбнулся и спросил:

— Вы ведь не американка?

— А что, по мне видно? Почему вы так решили?

— Судя по некоторым речевым оборотам…

— Во мне сколько-то итальянской и сколько-то датской крови. И Бог знает, что там еще намешано — за много веков! Одна моя бабушка была из Шотландии, другая — из Сербии. С точки зрения Общества собаководов у меня ни малейших перспектив. Вы не обращали внимания — на континенте европеец только после тридцати пяти лет начинает говорить на настоящем английском; до этого возраста он говорит на американском диалекте, — мадам Вебер плотнее укутала плечи шарфом. — Мой последний супруг был американцем. Милый Сэм. Он писал свою фамилию с двумя ”б”, но после его смерти я отбросила одно ”б”, и теперь ее произносят на европейский лад. Надеюсь, он не против.

— Я бы не возражал на его месте.

— Очень странно, знаете ли, что он умер раньше меня. Я была совершенно сбита с толку.

Мы немного помолчали. Я заговорил первым:

— Скажите… когда вы узнали, что вам осталось недолго жить, вам не приходило в голову наложить на себя руки?

— Нет. Точно, нет. У меня не было времени. Сами подумайте: столько хлопот… уборка… изменения в завещании… И потом, если вас объегорили на двадцать лет, с какой стати лишать себя и последних двадцати месяцев?

— Да — если вы в состоянии ими наслаждаться.

— Конечно. Но, как правило, так оно и бывает. Я лично насладилась своими сполна. Зачем унывать раньше времени?

Я проработал еще с час и сделал недурной набросок. Во всяком случае, мне он показался удовлетворительным. Наверное, так чувствует себя человек, который много лет не играл в теннис и, выйдя на корт, приятно удивлен уже тем, что вообще способен играть.

Солнце медленно клонилось на запад и как раз заглянуло к нам на галерею. Открылась дверь, и вбежали все четыре мастифа — виляя хвостами и обнюхивая все подряд. Мадам Вебер предложила мне остаться к обеду, но я отказался, боясь показаться уж слишком назойливым.

Засим она откланялась, так как собиралась перед обедом навестить Луизу Анрио (француженку с длинным мундштуком), а заодно выгулять собак. Она ушла, опираясь на трость, тяжело ступая по кафельному полу; следом бежали собаки. На прощанье она предложила мне налить себе еще шерри.

Я стоял, облокотившись на балюстраду. Сейчас, во второй половине дня, ветер усилился; шелестели листья пальм и кустов — словно старик читает газету. Высоко над моей головой висело одинокое облако и расходился след самолета. Вдали затихли шаги Шарлотты Вебер. Дом погрузился в безмолвие.

Я знал, что у нее двое слуг: пожилая женщина со следами былой красоты (о ней говорили, что она бывшая танцовщица) и стройный, веселый уроженец Рима по имени Берто — он обычно прислуживал за столом. Где-то они сейчас?.. Я снова взял в руки свой набросок, заложил его между двумя чистыми листами и, свернув в трубку, сунул в карман.

Чтобы покинуть виллу, можно было спуститься с галереи в сад либо пройти через весь дом и парадное, а дальше по дорожке дойти до ворот. Я выбрал последнее.

В холле мне бросилась в глаза узенькая лестница с каменной балюстрадой, которая вела на второй этаж. Я остановился у стола и, взяв ”Нью-Йорк Таймс”, пробежался взглядом по заголовкам. Из кухни еле слышно доносились голоса. Стало быть, слуги находились там, а все четыре собаки увязались за своей хозяйкой.

И я поднялся наверх.

Комната Леони, как я вычислил по расположению окна, была в дальнем конце коридора, как раз над гостиной. Я шел по коридору с белеными стенами; на дверях поблескивали латунные ручки; все говорило о недавнем ремонте. Дверь в спальню Леони оказалась незапертой, и я вошел внутрь.

Предпринять обыск в незнакомом доме, средь бела дня, возможно, и не самый разумный шаг, но во мне с самого утра зрела решимость ускорить события. Да, я был в спальне Леони. Я узнал запах ее духов, босоножки, шарф, а на нижней створке ставней сушился зеленый купальник без бретелек. На складной подставке из дерева и брезента покоился чемодан с ярлыками авиапортов. Я подошел ближе и разобрал название рейса: Амстердам — Рим. С таким ощущением, будто я совершаю низость, я расстегнул замки и открыл крышку чемодана.

Он был полон на четверть: нижнее белье, нейлоновые чулки, берет, пояс; во внутреннем кармане какие-то бумаги. Я быстро проверил: карта Рима, несколько гостиничных счетов, в том числе за четырехсуточное пребывание в отеле ”Долен” в Амстердаме; паспорт, выданный четыре года назад в Лондоне. Хелен Джойс Винтер, урожденная Хардвик, домохозяйка, родилась в Кембридже первого марта тысяча девятьсот двадцать девятого года, проживает в доме номер девять, Гранвилл Гарденс, Мейденхед. Рост пять футов семь дюймов, глаза светло-карие, волосы русые, особые приметы — никаких.

По сравнению с фотографией она сильно похудела и вообще изменилась. На карточке у нее было круглое, девичье лицо — жизнь еще не оставила на нем свой отпечаток, оно дышало свежестью и невинностью. Я просмотрел отметки о пребывании за границей. Леони дважды была во Франции, один раз (не считая этого) — в Италии и только однажды — в Голландии. Больше мне ничего не удалось выжать из ее паспорта.

Уже собираясь закрыть чемодан, я вдруг увидел на дне три или четыре нестиранных носовых платка; один казался больше остальных. Я взял его в руки и в углу обнаружил монограмму: ”ГТ”.

Я бросил взгляд на часы. Двенадцать двадцать. Проверим ночную тумбочку.

На ней были обыкновенные предметы дамского обихода: лак для ногтей, сигареты, ножницы, расческа, немного рассыпанной пудры, иголка, моток шелковых ниток. В ящиках — золотой браслет, гранатовое колье, тонкая ночная сорочка и бювар с незаконченным письмом.

”Дорогая мамочка.

Я была счастлива получить твое письмо и сама собиралась со дня на день написать. Я живу здесь уже две недели и чувствую себя значительно лучше, отдохнула душой. Боль наконец-то отпустила, я вновь начинаю видеть вещи такими, как они есть. Слава Богу, Голландия развязала все узлы. Хотя в то время я так не думала, но, может быть, оно и к лучшему. Все кончено — на этот раз бесповоротно. Возможно, теперь я снова смогу смотреть в будущее.

Спасибо, что не дала мой адрес. Пожалуй, я побуду здесь до тех пор, пока не надоем мадам Вебер. За эти две недели я много плавала — больше, чем за все время с тех пор, как вышла замуж за Тома. Погода стоит прекрасная. Прошлой ночью я спала семь часов подряд. Здесь ведут праздную, абсолютно бессмысленную жизнь — едят, пьют, курят, сплетничают, — но сейчас это меня устраивает. Есть время все обдумать — а впрочем, и не очень хочется. Так что не волнуйся. Я в полном порядке.

Склоны гор здесь желты от ракитника. На всем пути фуникулера цветет герань. Туристов пока очень мало. Если в начале следующего месяца начнется наплыв…”

На этом письмо оборвалось. ”Слава Богу, Голландия развязала все узлы”… ”Может быть, это и к лучшему”… Что — это? Распухшее тело Гревила в грязной воде канала? Осиротевшие жена и дочь? Незавершенное дело его жизни?

От двери послышался шорох. Я резко обернулся и увидел Николо да Коссу, внимательно следившего за моими действиями.

— Боюсь, что у Леони вас ждал не очень-то богатый улов драгоценностей, — съехидничал он. — Проводить вас в спальню мадам Вебер?

— А что, она побогаче? — огрызнулся я. — Не сомневаюсь, уж вам-то это известно!

За первым шоком пришло оцепенение. У меня занемели руки.

Он злорадно расхохотался.

— Известно-то известно, да я не вор. И не злоупотребляю гостеприимством моих друзей.

Я оглянулся по сторонам.

— Ладно. Давайте спустимся вниз, выпьем по бокалу шерри и все обсудим.

— Нечего обсуждать, signore[10]. Разве что, как бы вам убраться подобру-поздорову.

Я задвинул обратно ящик ночной тумбочки.