– Ты слышала об Октавиане?

– Да, Эфросин писала.

– Он умер. Болел всего пару дней… и мы это даже всерьез не приняли. Ты же знаешь, он всегда преувеличивал.

Мария улыбнулась, вспомнив, с какими ужасными угрозами Октавиан заставлял ее поесть.

– У него было актерское дарование.

– Да, актер. Пойдем, я покажу тебе его могилу.

Октавиан был погребен возле стены, у моря. На могиле цвели пряные травы и в изобилии зеленели овощи. У изголовья выросла большая тыква.

– Я думаю, ему бы это понравилось, – сказал Сетоний.

Мария кивнула, но ее взгляд был прикован к кресту, возвышающемуся над могилой, и Сетоний заметил это.

– Да-да, – покивал он. – Октавиан стал христианином, сильно уверовав.

Когда они покинули могилу и пошли осматривать овощные грядки, Мария осмелилась спросить:

– Ну а ты все еще предан старым богам?

– Да, они могут на меня рассчитывать. Они ближе к природе. Боги и сегодня живы и ходят по земле. Наблюдательного и смиренного человека они могут выслушать.

Мария кивнула, она поняла. Потом решила, что если кто и обладал в большой мере любовью, так это Сетоний.

– Иисус бы тоже остановился, чтобы тебя послушать.

– Меня-то, упрямого язычника?!

Сетоний рассмеялся.

– Здесь, среди христиан Коринфа, такого, как я, осудили бы на муки ада.

– Глупая болтовня, – коротко ответила Мария.

Возвращаясь обратно в дом, она размышляла: не бесплодны ли ее попытки дать иное толкование словам Иисуса? Ведь это лишь капля в море. Но, подойдя к террасе и увидев, что Эфросин прочла все ее записи, Мария почувствовала прилив сил.

– Ты амбициозна, Мария. В истории человечества было много великих реформаторов, и только малую часть из того, что они говорили, люди поняли. Большинство же их слов было понято превратно и воплотилось в ныне существующие предрассудки.

Мария согласно кивнула, и Эфросин улыбнулась своей особой улыбкой, с опущенными уголками губ.

– Здесь, в городе, Павел весьма влиятелен и многое может предложить. Мы можем вкусить плоть и кровь Христову по воскресеньям, находя утешение в торжественных ритуалах и непостижимых молебнах. Подчинение и отказ от собственного мнения большинство считает приемлемой ценой. Делай, как велит новая церковь, и удача сама поплывет в твои руки.

Мария молча слушала.

– Ты хочешь сказать, что все это было напрасно? – наконец спросила она, указывая на свитки папируса.

– Нет, я считаю, это важно, даже очень. Давай закажем копию, и пусть она хранится в моем подвале.

– Я думала, ты стала христианкой.

– Я тоже так думала, и довольно долго. Я даже стала посещать собрание, которое организовал Павел. Но для меня цена оказалась чересчур высока, я слишком много думала и задавала немало вопросов… Короче говоря, я и другие женщины ставили великому апостолу палки в колеса, выражаясь на иудейский манер, – рассмеялась Эфросин.

Потом она будто удивилась:

– Может быть, я и сейчас христианка. В сердце. Я задумалась над этим сегодня, читая твои записи. На меня произвели впечатления Его метафоры, о которых ты рассказываешь.

Мария обрадовалась до слез.

– Очень важно, что ты все так прочувствовала, – голос Эфросин был полон нежности.

За ужином Эфросин рассказывала историю о молодом человеке, полюбившем свою не менее юную мачеху. Ее жестоко выдали замуж за богатого старика, правоверного иудея.

– Ночь за ночью он насиловал ее, как обычно бывает в таких семьях. Она худела, стонала и однажды сказала пасынку, что собирается утопиться. Тот попытался ее утешить, и внезапно их обоих поразила любовь. Вскоре слухи пошли по городу, обрастая новыми подробностями. Приговор законного мужа был жесток: побивание камнями. Но так как семья была крещена, многие члены собрания заговорили о милосердии. Старика стали недолюбливать, и это возымело действие. Может быть, н в их душах была капля милости Иисуса, я не знаю. Впрочем, в собрании постоянно выясняют отношения. Апостолы ничем не отличаются от раввинов – устраивают такие же свары.

Женщина со вздохом продолжила свой рассказ:

– Через некоторое время собрание раскололось на два лагеря, которые стремились доказать свою правоту, цитируя Писание. В итоге они пришли к решению: вопрос о юной паре должен был быть передан на рассмотрение Павла. После бесконечных дискуссий, возникающих из-за каждой формулировки, в Македонию, где в тот момент находился апостол, был послан нарочный с письмом.

Эфросин вздохнула, отпила глоток вина и продолжила:

– Ответ пришел быстро, и он был однозначен. Я тебе его зачитаю.

Она скрылась в библиотеке и вернулась с собственным списком письма.

– Вот, послушай: «Говорят, среди вас поселился разврат… Но вы спесивы, хотя должны были покарать тех, кто повинен в этом. Сам я осуждаю виновного, во имя Господа нашего Иисуса Христа… человек сей должен быть предан Сатане, и тело его должно быть умерщвлено…»

Эфросин хлопнула по столу ладонью:

– В ту же ночь влюбленные утопились в море. На следующий день я оставила собрание.

В свете масляной лампы Мария заметила следы усталости на лице приемной матери.

– Нужно поспать, – заметила она.

– Да, день был длинный.

– У тебя есть еще копии писем Павла? Можно мне их прочесть?

– Конечно. Почитай перед сном. Может быть, Павел, внимательно слушавший тебя в Антиохии, предстанет в совершенно ином свете.

Прежде чем они распрощались, Эфросин спросила:

– Ты не думала над тем, почему ни Петр, ни Павел не спросили, в каких отношениях были вы с Иисусом?

– Я, как ты уже заметила, избегала говорить об этом. К тому же Симон Петр все знал, а Павел никогда не поднимал эту тему.

– Но почему?

Мария усмехнулась:

– Все ясно как день, Эфросин. Их Бог не нуждается в женщине.

Глава 41

Мария провела ночь за чтением писем. Ее не так, как Эфросин, возмущали многочисленные правила для праведных и жестокие наказания для провинившихся. Еще со времен детства все это было хорошо знакомо Марии, равно как и презрение к женщинам. Женщина, дьявольский сосуд. Леонидас обычно говорил, что в заповедях отражена боязнь любви между мужчиной и женщиной. Мария считала это объяснение вполне подходящим.

«Несмотря ни на что, лучше выйти замуж, чем гореть в аду, – читала она. – Женщины, показавшиеся без платка на голове, – все равно что стриженые. Мужчины, напротив, должны ходить с непокрытой головой, ибо такими их создал Господь, по образу Своему и подобию. Позор для женщины – заговорить в собрании. Если она желает что-то узнать, пусть спросит об этом у мужа, дома».

Мария с горечью вспомнила о Магдале, где ее братья посещали школу, а она даже не имела права знать, чему они там учились. Ее губы растянулись в усмешке – Мария представила себе Эфросин, засыпающую Павла вопросами.

Она наткнулась на любопытный абзац. Павел писал о пережитых невзгодах: кораблекрушение, раны, голод и жажда. Взамен ему были даны некие откровения, но для того, чтобы умерить его гордыню, к нему был послан также и ангел тьмы. Мария закрыла глаза и представила, как хромой и скрюченный человек спускается горной тропой к ее дому. Какая болезнь его так измучила?

Но больше всего Марию интересовали богословские рассуждения Павла. Один-единственный человек принес грех в этот мир, и вместе с грехом пришла смерть, и смерть придет ко всем людям, ибо все они грешны. Как непослушание одного человека превратило всех людей в грешников, так смирение другого должно сделать их праведными. Смерть – плата за грехи, но Господь дарует нам и вечную жизнь во Христе Иисусе.

«Какого величия исполнены эти слова», – без иронии подумала женщина. Только вот видение Павла совсем не ассоциировалось у Марии с тем молодым мужчиной, которого она любила.

Под конец Мария нашла рассуждения о любви:

«Любовь терпелива. Любовь добра. Любовь не хвастается, не бывает надменной… все покрывает, всему верит, на все надеется, все терпит… любовь никогда не проходит».