— Верю, госпожа, — ответила та смиренно. — Но лучше мы поговорим об этом завтра.

— Поговорим? — изумилась актриса. — Это я с тобой должна «поговорить»? А кто ты такая, что я должна с тобой разговаривать?

— Вы неверно меня поняли, госпожа.

— Я — Бессмертная! Прима оперетты! На меня ломился весь Петербург! Я хоть завтра могу пойти в этот смрадный театришко, и они мозгами двинутся, что я снова на сцене! Театр опять оживет, потому что мне нет равных! — Табба наклонилась к прислуге, взяла ее за воротничок, притянула к себе, зашептала: — Я недавно была в театре! Они меня не узнали, а я всех этих тварей увидела! Эта ничтожная мразь… бездарь… Изюмов в швейцарской ливрее — кланяется, скалится, приглашает, заискивает, ручки всем лижет. А Гаврила Емельянович, скопище лжи и предательства, тут же визиточку сунул! Звоните, приходите. — Она ударила по столику кулаком. — Вот вам всем! Не дождетесь! Я если и войду в театр, то совершенно с другого входа.

— А может, вам и вправду стоит вернуться в театр? — с надеждой спросила Катенька.

— А вот это уж нет! — поводила актриса пальцем перед ее лицом. — Увольте! Телега под названием «театр» проехала! Я теперь живу другой, совершенно другой жизнью! Тізі даже не догадываешься какой.

Прислуга неожиданно насторожилась, поднесла палец к губам.

— Кажется, госпожа.

— Пойди глянь.

Пока Катенька ходила глянуть, что происходит в доме, Табба торопливо подошла к серванту, спрятала бриллиант, вернулась на место.

Катенька, вернувшись, доложила:

— Княжна провожает князя Андрея. Как бы к нам не заглянула.

— Закройся на ключ и не открывай.

Девушка выполнила приказание, принялась убирать со стола посуду.

— Я его убью, — неожиданно произнесла Табба.

— Кого?

— Князя Андрея.

— За что?

— За то, что я для него пустое место.

— Что вы, госпожа? Он вас очень даже уважает.

— Уважать — это значит не замечать. А любить — это думать, каждую секунду сходить с ума! И я, Катенька, схожу. Каждый день, каждый час, каждую секунду.

В дверь вдруг раздался несильный стук, обе замолчали. Табба подала знак девушке, та довольно громко спросила:

— Кто здесь?

— Анастасия, — послышался из-за двери голос. — Мадемуазель уже спит?

— Да, уже более часа.

— А мне показалось, что кто-то в комнате разговаривает. И довольно громко.

— Нет, нет… Это я читала молитву.

— Ладно, тогда завтра.

— Что-то срочное?

— До завтра терпит.

Раздался звук удаляющихся шагов, актриса с кривой ухмылкой произнесла:

— Наверняка желала отчитать, чтоб не орали. — Она зацепилась за воротничок прислуги, зашептала: — Нас здесь все ненавидят! Надо сматываться! Куда угодно, только не здесь! И чем быстрее, тем лучше. Устала, надоело, боюсь…

На Петропавловской крепости пробило полночь.

Табба привела себя в надлежащий вид только к одиннадцати дня, и когда вышла из спальни, увидела, что ей навстречу направляется княжна.

Анастасия бросила взгляд на слегка припухшее лицо актрисы, поинтересовалась:

— Неважно себя чувствуете?

— Заметно?

— Слегка.

— Наверное, мигрень.

— Вы в состоянии уделить мне полчаса? Мне важно с вами посоветоваться.

— Разумеется. Распоряжусь только, чтоб Филипп принес мне чашку кофию.

— Я сама. — Княжна ударила в ладоши, крикнула: — Филипп!

Дворецкий возник немедленно, будто специально стоял за дверью.

— Слушаюсь, госпожа.

— Кофий мадемуазель!

Филипп удалился, девушки уселись на диван в каминной комнате. Анастасия с сочувственной улыбкой поинтересовалась:

— Может, велеть принести порошок?

— Само пройдет, — слабо усмехнулась Табба, положила руку на колено княжны. — Простите, что доставляю вам столько хлопот.

— Это пустое. — Та помолчала, решая, с чего начать. — Вы часто вспоминаете мать и сестру?

— Странный вопрос, княжна.

— Ничего странного. Мне важен ваш искренний ответ.

Дворецкий принес поднос с кофейным набором, откланялся и бесшумно удалился. Табба налила чашку, сделала пару глотков.

— С ними что-то случилось?

— Нет, разговор не об этом. Вы ведь любите их?

— Я все же не понимаю смысла ваших вопросов.

— Сейчас поймете… Неужели вам не хотелось бы их увидеть?

— Хотелось бы. А временами очень… Особенно когда тоска.

— А вы бы могли отправиться на Сахалин?

— Шутите?

— Вполне серьезно, сударыня.

— Странно… И вы ждете откровенного ответа?

— Да.

Актриса подумала, пожала плечами.

— Думаю, вряд ли. Во-первых, не вижу целесообразия. А во-вторых, полгода на пароходе… Нет, это выше моих сил.

Анастасия с торжественным злорадством посмотрела на нее.

— А вот князь Андрей видит целесообразие.

Табба на миг даже притихла.

— Простите, не поняла.

— Он намерен отправиться на Сахалин, чтобы встретиться с Михелиной.

— Он в своем уме?

— Сомневаюсь.

Бывшая прима на какое-то время замолчала, даже забыв про мигрень и кофе, наконец не без удивления произнесла:

— Вы хотите, чтобы я поговорила с ним?

— Это бесполезно. По этому вопросу его принимал даже великий князь. Но он стоит на своем. — Анастасия налила себе кофе, сделала совсем крохотный глоток. — Я бы просила вас отправиться в Одессу.

— Меня в Одессу? Зачем?

— Вместе с Андреем.

— Теперь я вообще ничего не понимаю.

— Сейчас поймете. — Княжна подсела поближе. — Пароход на Сахалин отправляется из Одессы. Неплохо было бы договориться с капитаном, дать ему достаточно денег, и Михелина обратным рейсом могла бы вернуться сюда.

— Но почему этим должна заниматься я?

— Андрей не совсем здоров. Он совершенно не приспособлен к жизни. И было бы неплохо, если бы вы помогли ему. Если вы этого не сделаете, мы можем просто потерять его.

— Но вы ведь знаете о моем отношении к князю? — усмехнулась Табба.

— Знаю. И считаю, что это тоже в пользу. В процессе поездки вы узнаете друг друга ближе, и в итоге либо что-то случится между вами, либо вы расстанетесь навсегда. Возможно, даже как друзья.

Табба поднялась, с натянутой светской улыбкой заявила:

— Я не сказала — да. У меня есть своя жизнь, свои дела, свои проблемы, которые предстоит решить. Простите… — и с подчеркнутым достоинством вышла из каминной комнаты.

В загородном конспиративном доме совещались трое: Ефим Губский, Беловольский и барон Александр Красинский. В комнате было довольно накурено, отчего Губский кашлял еще чаще, но никому курить не запрещал, потому как сам не мог отказаться от этой дурной привычки.

— Девица презанятна, — восторженно докладывал Красинский. — Артистична, умна, легка, подвижна — просто божий для нас подарок.

— Неужели никто из былых ее воздыхателей не признал ее? — усомнился Беловольский.

— Абсолютно! Более того, директор театра настоятельно пытался уговорить мадемуазель выйти на сцену! Он просто влюбился в нее!

— Вот и отлично. — Губский, глуша платком кашель, поднялся из-за стола, прошелся по скрипучим половицам. — Если она так талантлива, смела, решительна, будем ее готовить к покушению на генерал-губернатора.

— Вопрос о покушении решен? — вскинул брови Беловольский.

— Да, центральный комитет принял решение.

— Но у нас проблема с деньгами, Ефим Львович! Товарищи из провинции жалуются, требуют! Некоторые даже шантажируют!

— Что вы предлагаете?

— Налет на банк. Мы об этом с вами говорили.

— Да, налет будет. Но уже без госпожи Бессмертной.

— С кем же?

— С вами, господин Беловольский.

— Со мной?!

— Да, с вами. Определите банк, изучите обстановку. Команда у вас есть, действуйте!

— Простите, но это крайне неожиданно.

Губский зло уставился на Беловольского, лоб его перечеркнула бьющаяся вена.

— А вы хотите, чтобы все было по плану, по расписанию?.. Лежать на печи и плевать в потолок? Нет, любезный Даниил Матвеевич! Мы обязаны жить по другому принципу! А принцип этот — каждый день опасность, каждый день смерть! — Он снова закашлялся, встал у окна и долго не мог прийти в себя от вспышки гнева. Сделал пару глотков прямо из графина с водой, сел за стол. — Госпожу Бессмертную готовить к акции срочно. Немедленно! Необходимо изучить особенности поведения генерал-губернатора, маршруты передвижения, наиболее подходящее место для покушения.