Старший помощник хотел было встать и уйти, банкир задержал его.

— Они могли погибнуть? — жадно спрашивал Крук.

— Не думаю. Слишком опытный народ.

— Но ведь исчезли!

— На пароходе есть шлюпки. А на шлюпке вполне реально добраться до берега.

— По-вашему, где беглые могут быть теперь?

— Броситесь искать?

— Девушка обманула меня. Бессовестно, цинично. Они могут оказаться в Одессе?

— Не исключено.

— А полиция?

— Что — полиция?.. Полиция ловит, они убегают. Тут уж кто кого.

Банкир помолчал, жестко произнес:

— Вы ведь не все сказали мне!.. Не всю правду. Вы знаете больше!

— Есть, сударь, такое правило: больше правды, больше проблем, — ответил старший помощник, кивнул Круку и зашагал прочь.

Глава одиннадцатая

Суд и дело

Нарты скользили по мокрому мху легко и мягко. Собаки неслись с охотой, азартом. Николай то бежал рядом с нартами, то с ходу запрыгивал на них, озорно оглядывался на сидевшего сзади поручика, улыбался беззубым ртом.

— Холошо, однако, нацальник!.. Собацки бегут, солныско греет, погоня не успевает… Холосо!

Гончаров щурился от неяркого, низкого солнца, улыбался, курил, пряча папиросу в рукаве, затем вдруг выпрыгивал из нарт, поправлял на плече винтовку, бежал рядом, вскидывал вверх руку, издавал радостный, рвущийся из груди гортанный возглас.

Этот двор на Молдаванке ничем особым не отличался от других таких же дворов — развешенное на веревках белье, занятые бесконечными разговорами тетки на лавках, ленивые от жары и несвежей жратвы собаки, отчаянная ругань с битьем посуды в одной из тесных квартир.

Яшка Иловайский, известный в городе делатель паспортов и прочей документации, сидел в своей захламленной комнатушке, смотрел на Соньку из-под круглых очков близоруко и насмешливо.

— Что с вами, мадам? Вы находитесь в таком шикарном прикиде и при этом стараетесь пересчитать копейки в моем дырявом кармане?

Воровка, одетая в добротный серый костюм, тоже внимательно, с интересом изучала Яшку.

— Не такой уж он и дырявый, Яша.

— Ой, мадам!.. Зачем вы делаете мою голову беременной! Я с вами разговариваю как с серьезной дамой, а вы строите из меня полного идиёта!

— Давай к делу, Яша.

— Замечание верное, хоть уже и не свежее. Почти как у нас на Привозе. — Яшка почесал в раздумье курчавые волосы, посмотрел снова на Соньку. — Значит, мадам хочет сделать сразу три пачпорта и сделать их так задешево, чтоб над Яшкой смеялся не только весь город, но и даже полиция?

— Если у меня не будет паспортов, у тебя не будет денег. Сколько Яша хочет?

— Яша хочет много. Но меньше, чем ты подумала, когда дыбала сюда… Три катьки, мадам.

— Две, Яша.

— Это мадам сказала последнее слово?

— Две с половиной.

— Мадам, только не надо тошнить мне на нервы!

— Это мое последнее слово, Яша.

— Последняя у попа жинка да у полицианта свисток! — Иловайский подумал, тяжело вздохнул, согласно опустил голову. — Знаете, мадам, что в городе после этого подумают за Яшу?.. В городе подумают, что он кинулся головой в навоз и при этом даже рук с карманов не повытягивал! — Одессит еще раз вздохнул и обреченно махнул. — Пишите, мадам, свои придуманные фамилии, но при этом не забывайте за Яшу. А Яша, чтоб вы знали, не только полная могила, но еще и рот у него зашитый самыми суровыми нитками.

— Когда приходить?

— Когда захотите. Сегодня вечером два будут уже сделаны, остальные завтра.

Сонька вышла из Яшкиной комнаты под внимательным взглядом сидевших, спустилась во двор, и одна из соседок не выдержала, громко крикнула:

— И вы верите этому биндюжнику Яшке? Он, мадам, сделает вам такие документы, что дальше нашего двора вы просто не выйдете! Полиция уже ловит вас, мадам! Лучше идите к Фиме через два дома, за него я скажу вам самые красивые слова!

Воровка засмеялась, отмахнулась:

— Красивые слова я скажу своему мужу.

Михелина ждала в пролетке как раз напротив выхода со двора. Сонька уселась рядом с ней, ткнула извозчика в спину:

— На Екатерининскую!

Тот стеганул лошадей, они лихо рванули с места и помчались с Молдаванки в сторону Дерибасовской, откуда было рукой подать до Екатерининской.

Одесса радовала запахом акаций, удивляла разношерстной, по-детски веселой, разноплеменной публикой — от греков и армян до хохлов и кацапов, — очаровывала разлапистыми каштанами, пугала кривыми улочками, очаровывала широкими бульварами, дурманила проблесками сквозь зелень бирюзового моря.

Сонька и Михелина подставляли лица под теплый воздух, пугались на резких поворотах, вскрикивали при спусках вниз, смеялись, поддерживали друг друга.

Извозчик понимал настроение женщин, оглядывался, улыбался, крутил кнутом, подгоняя лошадей и распугивая всякую живность по дороге, вплоть до зазевавшихся прохожих.

— А если Михель выйдет от зубного писаным красавчиком? — со смехом прокричала Михелина.

— Значит, влюблюсь по-новой! — улыбнулась мать.

— А вдруг он найдет помоложе и получше?

— Помоложе найдет, а вот получше — вряд ли!

— Я тоже так думаю!

Михелина обняла Соньку, прижалась к ней, от нежности даже закрыла глаза. Затем вдруг отпустила ее, серьезно произнесла:

— Сонь… Я только что подумала про Таббу.

— Я все время о ней думаю, — ответила мать.

Вскоре пролетка завернула на Екатерининскую, подкатила к небольшому особняку, на котором висела вывеска: «НАШИ ЗУБЫ — ВАШЕ ЛИЦО», остановилась.

Михель, одетый в черный дорогой костюм, стоял под вывеской и светился вставными серебряными зубами, как начищенный турецкий казан. Рядом с ним находился высокий худой господин с пейсами, смотревший на прибывших с печальной и снисходительной усмешкой.

Он подвел Михеля к пролетке, показал на него рукой:

— Вы видите это лицо?

— Конечно, — улыбнулась Сонька.

— Что вы можете за него сказать?

— Красиво. С трудом узнала.

— Мадам, — печально произнес зубник, — я сейчас верну вам деньги за свою работу и пойду к себе домой, чтобы лечь и сразу умереть.

— Мы вас обидели? — воскликнула Михелина.

— Нет, вы не обидели, барышня… Вы Зяму убили.

— Почему, Зяма?

— Мадемуазель… Как вы можете видеть лицо этого господина, если оно таки полностью исчезло за сиянием его новых зубов? Теперь вам не нужно покупать зеркало, вы просто глянете папе в рот и увидите себя такой, какой в жизни еще не видали!

Женщины рассмеялись. Михелина соскочила с пролетки, растроганно обняла Зяму:

— Зяма, вы чудо!

— Мадемуазель, вы рискуете, — отстранил ее тот. — Если сейчас это увидит моя Циля, то считайте, жизнь ваша закончилась раньше, чем началась. И моя тоже.

Девушка подхватила Михеля под руку, потащила к пролетке. Уселись, махнули Зяме на прощание, и извозчик погнал лошадей дальше.

— Михель!.. — дочка восхищенно смотрела на отца. — Я просто не узнала тебя!

— Правда, хорошо? — улыбался он, еще не привыкнув ни к одежде, ни к новым зубам.

— Не то слово!.. Красивый, молодой, модный!

— А тебе? — повернулся он к Соньке. — Тебе как, Сонь?

Она взглянула на него, усмехнулась:

— Уж теперь я точно не стану покупать зеркало. Хватит твоих зубов.

— Где едем, господа? — оглянулся извозчик.

— В ресторан!.. — ответила Сонька. — В самый лучший! В самый дорогой!

— В дорогой или в лучший?

— В лучший! — засмеялась Михелина.

— Это две большие разницы, мадам!

— Будем обмывать мои зубы? — улыбнулся Михель.

— И костюм тоже, — кивнула Сонька.

Ресторан находился на Княжеской улице. Заведение было по-южному излишне вычурным, с большим количеством позолоты и зеркал и, судя по количеству публики в дневное время, действительно недурственным.

Для увеселения клиентов на небольшой сцене музыкальное трио довольно навязчиво шпарило дошедшее в Одессу томное аргентинское танго, официанты шмыгали между столиками весело и азартно, в углу в клетке орали одуревшие от шума и духоты попугаи.