— Надеемся, вам будет интересно.

Присутствующие повернули головы в сторону двери, из которой должна была выйти «забытая» дочка Соньки, и через пару секунд она вышла.

Да, это была Табба.

Она остановилась на пороге, несколько театрально оглядела присутствующих, после чего поздоровалась:

— Здравствуйте, господа.

Взгляды матери и дочки на мгновение пересеклись, потом обе отвели глаза.

Таббе на приветствие не ответили, лишь судебный пристав показал на свободный стул.

— Присядьте, мадемуазель.

— Если можно, я постою, — ответила та. — Мне так удобнее.

— Вас предупредили о судебной ответственности за дачу заведомо ложных показаний? — спросил пристав.

— Да, я подписала такую бумагу.

Фадеев оглянулся на полицмейстера, как бы передавая ему право вести дальше допрос. Тот кашлянул, подошел к девушке.

— Ваше сценическое имя?

— Табба Бессмертная.

— Имя по рождению?

— Табба Блювштейн.

— Вам знакома сия дама? — кивнул он на Соньку.

— Да… — От волнения горло Таббы на миг пересохло. — Мне дама знакома.

— Кто она?

— Моя мать, Софья Блювштейн.

— Это ее истинные имя и фамилия?

— Да.

— Вам известна воровская кличка вашей матери?

— Да. — Горло Таббы опять пересохло. — Сонька Золотая Ручка.

— То есть она воровка?

Взгляды матери и дочки вновь пересеклись, первой опустила глаза Табба.

— К сожалению, это так.

— Мать занималась вашим воспитанием?

— Нет, она оставила меня в младенчестве. Для нее главным было воровство.

— По нашим сведениям, — вел допрос дальше полицмейстер, — у вас есть родная сестра?

— Да, по матери.

— Ее имя?

— Михелина Блювштейн.

— Как давно вы ее видели?

— Несколько недель тому.

— Вы встретились как родные сестры?

— Отнюдь нет. Мы встретились дурно. — Табба снова столкнулась с взглядом матери, с трудом сдержала вдруг навернувшиеся слезы. — Я не желаю знать ни эту особу, ни девицу, которая значится моей сестрой.

Полицмейстер померил комнату тяжелыми шагами, вновь остановился перед девушкой.

— Все, что вы здесь сказали, крайне важно и ответственно. Вы это понимаете?

— Да, понимаю. И готова нести полную ответственность за все сказанное, — произнесла девушка.

В комнате установилась довольно длинная и тяжелая пауза, Сонька сидела по-прежнему прямо и бесстрастно, дочка же вдруг тихо расплакалась и принялась по-детски размазывать по щекам влагу.

Следователь налил из графина воды, дал артистке попить.

Она сделала несколько глотков, прошептала:

— Благодарю… Я могу уйти?

— Нет, вы можете присесть, — ответил Гришин и кивнул на стул.

Табба села, аккуратно сдвинув ноги.

— Что вы можете сказать по поводу всего услышанного вами? — спросил судебный пристав.

Воровка подумала, пожала плечами, произнесла с прежним акцентом:

— Все это крайне странно.

— Что именно?

— Эта девушка артистка? — пренебрежительно кивнула Сонька на дочку.

— Вам это неизвестно?

— Известно, я была на ее спектакле. — Женщина обвела насмешливым взглядом присутствующих. — Я должна сказать, она вполне успешно справилась с ролью, которую вы ей предложили.

— Вы полагаете, это представление?

— Не более чем.

— Простите, мадам, — подключился товарищ прокурора, — ни одна артистка не сможет сыграть то, что пережила сейчас эта девушка. Она — ваша дочь!

— Моя дочь?.. Не-ет. Госпожа — очень талантливый человек, и я ей аплодирую! — Сонька действительно сделала несколько изящных хлопков. — Эта девушка — не моя дочь.

— То есть вы отрекаетесь от нее?

— Как можно отречься от того, кого нет? Но!.. — Сонька подняла палец. — Если бы родная дочь сказала что-нибудь подобное против матери, ее следовало бы проклясть!

— Так прокляните!

— Не могу. Это не моя девочка.

— Врешь!.. — сквозь слезы выкрикнула Табба. — Ты все врешь!.. Врала, когда я была маленькой и ты привозила мне игрушечного Мишку. Врешь и сейчас, когда из-за тебя моя жизнь полетела бог знает куда! К чертям полетела!.. Так сознайся хотя бы сейчас, уйди от лжи и при этих господах скажи, что ты моя мать!

Сонька холодно смотрела на нее.

— Вы желаете, чтобы я вас прокляла?

— Да, да, желаю!.. Прокляни меня, свою несчастную дочку! Может, хотя бы это поможет мне вылезти из болота, в которое я провалилась. Провалилась и гибну!

— Нет, — повела головой воровка. — Это слишком большой грех, чтобы решиться на такое. Даже если это касается чужого человека.

Полицмейстер решительно поднялся, так же решительно распорядился:

— Девушку к фельдшеру. Мадам — в камеру. В одиночку!.. Пусть подумает о грехах своих и чужих!

Таббу, плачущую и полуобморочную, вывел из кабинета судебный пристав, после чего вошли два тюремных охранника, взяли с двух сторон Соньку и подтолкнули к выходу.

— Что, господа, будем делать? — спросил оставшихся озадаченный полицмейстер.

— Тугая штучка! — ухмыльнулся следователь.

— Это мы поняли и без ваших комментариев! — поставил его на место Круглов. — Прошу конкретные предложения!

— Может, сразу в холодный карцер? — неуверенно предложил товарищ прокурора.

— И чего вы добьетесь?.. Кашляющую, чахоточную даму?.. И потом, сколько надо ее там продержать, чтоб она раскололась!.. Три года одиночки на Сахалине ничего не дали!

— Может, ей дать подсадную? — снова произнес следователь.

— У вас есть такие?

— Будем искать. Стараться, господин полицмейстер, — улыбнулся Егор Никитич. — Непременно найдем.

Время было уже к полуночи, когда Катенька проснулась от того, что в спальне госпожи что-то тяжело упало. Она приподнялась с постели, прислушалась. Какое-то время было тихо, затем послышались стон и странные звуки, словно кто-то скребся в дверь.

Прислуга торопливо подошла к двери спальни, осторожно попыталась приоткрыть ее. Дверь не поддавалась. Катенька налегла посильнее и тут увидела, что на полу лежит Табба и жестами показывает, чтобы ей помогли.

Девушка подхватила хозяйку под мышки, стала поднимать ее.

— Барыня, что с вами? — И тут поняла, что она сильно пьяна. — Вам плохо?

— Помоги сесть, дура, — пробормотала артистка.

Катенька с трудом дотащила ее до кресла, кое-как усадила в нем, спросила:

— Может, чаю?.. Или кофею?

— Телефон, — показала Табба на аппарат на столике.

— Вы желаете позвонить?

— Телефон, сказала!

Прислуга подтащила столик с телефоном, сняла трубку.

— Какой номер вызвать?

— Сама! — вырвала из ее рук трубку Табба. — В театр буду звонить. Директору!

— Уже поздно, барыня. Скоро полночь, — объяснила девушка.

— Полночь? — свела брови та, повторила: — Полночь… — И вдруг с силой сбросила телефонный аппарат на пол, двинула его ногой. — Скоты!.. Твари! Кто-то в полночь уже спит, а кто-то сходит с ума. — И показала на недопитое вино в бутылке на тумбочке возле кровати. — Принеси!

— Может, достаточно? — осторожно возразила Катенька. — Лучше я вам подам чаю.

— Вина!

Девушка послушно принесла бутылку и бокал, Табба собственноручно наполнила бокал до краев, захлебываясь и превозмогая себя, выпила. Посидела какое-то время в отупении, подняла голову на девушку.

— Пьяная, да?

— Немножко.

— Врешь, пьяная. По-скотски пьяная. — Снова помолчала, тяжело повела головой. — И ничем этот ужас отсюда не вытравить. Ничем… — Вдруг обхватила голову руками и стала плакать тихо, скуля, скрипя зубами.

Катенька присела рядом с ней, принялась успокаивать, гладя ее по распущенным волосам.

За окошком — ночь. Окошко маленькое, зарешеченное, под самым потолком камеры, едва пропускает свет.

Камера тоже совсем крохотная — три на четыре метра. Почему-то два лежака. Серые, грязные стены давят, ломают кости, выворачивают руки, сжимают грудь. Непонятно, куда себя девать, чем заняться, на чем остановиться.