— Извини, — говорит он и достает телефон.

На экране высвечивается имя Натали.

Пару секунд Келвин в замешательстве смотрит на экран, после чего его улыбка исчезает, как будто в этот момент до него что-то доходит.

— Вот блин.

У меня пересыхает в горле.

— Все в порядке?

— Да. Я… — словно передумав в последнюю минуту, Келвин обращается ко всем присутствующим: — Извините, я отойду на минутку. Нужно ответить, — после чего добавляет уже мне: — Закажи что угодно.

Когда Келвин встает, я поворачиваюсь к нему.

— Ты уверен, что в порядке?

— Конечно, — сжав мое плечо, он идет к выходу. Через стеклянные двери я вижу, как он спускается по лестнице — уже держа телефон у уха, — а потом пропадает из виду.

Бросив ключи на стол, я смотрю, как Келвин молча идет в ванную, чтобы подготовиться ко сну. Всю дорогу домой меня не покидало странное чувство, что между нами возник какой-то барьер, и я пыталась понять, чем вызвано его беспокойство. Помимо очевидных, конечно же: стресса от грядущего выступления и нервозности насчет документов. Быть может, тут и то, и другое, и Келвину нужно время, чтобы приспособиться. А сохранять здравомыслие, пока мы ждем разрешение на работу, все равно что наблюдать, как кто-то вбивает в мою руку гвоздь. Это мучительно. И совершенно не поддается контролю. Могу себе представить, каково Келвину.

Но поскольку Келвин так много удовольствия находит в музыке и старается на все смотреть с оптимизмом, мне даже не верится, что он может быть обеспокоен. И что это за срочный звонок был сегодня вечером? Еще одна возможность, благодаря которой он может остаться в стране? И неужели я единственная, кто планирует хранить верность?

От подобной мысли меня начинает подташнивать.

Выйдя из ванной, Келвин резко останавливается, увидев, что я до сих пор стою у входной двери.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я пытаюсь улыбнуться.

— Ага. Ужин был чудесным.

Кивнув, он подходит к дивану, садится и, расстегнув рубашку, наклоняется, положив голову на руки.

Это так странно — жить с кем-то, кого я плохо знаю. Сегодня он пил не слишком много, чтобы испытывать по этому поводу недомогание. Ели мы полчаса назад, поэтому проблема и не в съеденном…

— А ты? Хорошо себя чувствуешь?

Келвин кивает, но когда понимает голову, я замечаю, что глаза у него красные, а взгляд от сильной усталости немного расфокусирован.

— Прошло всего чуть больше недели, но от вида нервничающего Роберта я тоже начал нервничать. Что, если все нами сделанное — впустую? Мне кажется, ожидание начинает подтачивать мою уверенность. А я всего лишь хочу заниматься музыкой. Всего лишь хочу быть здесь.

Понимающе кивая, я чувствую себя странно виноватой — как будто должна была каким-то образом ускорить процесс. Но мне не кажется, что все совсем уж «впустую». Понимаю, на самом деле мы не пара, но быть рядом с ним так приятно, даже просто платонически. Это уже немало значит.

В памяти всплывает имя Натали и то, как стремительно Келвин выбежал из ресторана… Мне становится беспокойно, но уже совсем по иной причине.

— Надеюсь, тот звонок был не с плохими новостями.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, о каком звонке речь, после чего он поднимает голову и смущенно морщится.

— У меня было назначено свидание, о котором я совершенно забыл.

Такой ответ мгновенно лишает меня дара речи.

— Нет-нет, погоди, — говорит Келвин и поднимает руку. — Прозвучало как-то не очень хорошо. О свидании мы договорились за несколько дней до нашего с тобой обеда, но я забыл его отменить. Мне очень жаль.

Ой как неловко. Ковыряя маленький заусенец у себя на пальце, я сажусь рядом с ним на диван.

— Мне кажется, если ты хочешь… Даже не знаю… Наверное, нам не обязательно… — запутавшись в собственных словах, я ощущаю, как Келвин поворачивается и внимательно на меня смотрит, — куда-то вместе ходить. Ну, разве что когда это необходимо и для создания видимости.

— Черт возьми, Холлэнд, — будто не веря своим ушам, говорит Келвин. — Мне жаль не потому, что свидание сорвалось. Я приношу свои извинения, поскольку мне звонила другая женщина во время ужина с тобой и твоими близкими.

— А-а.

Он смеется.

— Ты что, думаешь, я прощелыга какой-то?

— Нет, наверное, — отвечаю я и не могу сдержать улыбку. Понятия не имею, что означает это слово. Мое беспокойство медленно исчезает. — Но ситуация у нас беспрецедентная, поэтому многое не понятно.

— Согласен. Вот только я не собираюсь встречаться с кем-то еще… даже если мы всего лишь притворяемся.

Несмотря на готовность Келвина хранить верность, слова «Мы всего лишь притворяемся» ранят, будто нож. Ведь я не притворяюсь. Или это не так? Нет, все-таки притворяюсь, но лишь в том, что по отношению к нему якобы ничего не чувствую.

— Как вы с ней познакомились?

— Через общего друга, — с готовностью отвечает Келвин. — Но тут нет ничего особенно интересного. Я видел ее всего раз. Кстати о знакомствах… — сделав паузу, он ждет, чтобы я посмотрела на него.

— Что? — когда жжение в груди наконец ослабевает, спрашиваю я.

— Мы не договорились, что будем отвечать на вопрос, как познакомились.

Кивая, я смотрю прямо перед собой. Я хорошо помню нашу интимную переписку. И как уютно было лежать на диване, прижавшись к его голой груди. Мысленно напомнив себе, что мы всего лишь притворяемся, я говорю:

— Мне кажется, нам стоит придерживаться самой простой версии. Мы познакомились на станции метро. Никаких сложностей придумывать не нужно.

Каждый день по три часа подряд Келвин репетирует с Рамоном, после чего на вечернем спектакле их сменяют Луис и Луиза. Когда после каждой репетиции Келвин встречается со мной за кулисами, его улыбкой можно озарить полгорода. Музыка заставляет его светиться изнутри — так сильно, что с трудом верится глазам. Иногда кажется, будто у него прямо под кожей мерцают огоньки.

Время от времени с Келвином и Рамоном работает Роберт, но бывает и так, что он передает руководство репетицией своему помощнику, Элану. Поскольку Роберт сам написал эту музыку, он почти физически чувствует ноты и направляет музыкантов инстинктивными, плавными движениями. А Элан, как я успела заметить, больше фокусируется на технической точности, нежели на артистизме. И в дни работы с Эланом музыка теряет какие-то глубинные эмоции, которые могли бы передать друг другу Келвин и Рамон.

Я уже видела это раньше: как страсть Роберта медленно перетекает в его музыкантов и как он учит их чувствовать музыку, а не просто играть. При помощи тональности, ритма и динамики зритель может «услышать» всхлип и задержанное дыхание или «увидеть» победно вскинутую вверх руку. Музыка перестает быть отдельными нотами — собранные воедино, они являют собой нечто почти потустороннее.

Сегодняшний день — из числа самых обыденных.

— Что у меня не получилось? — не успев сойти со сцены, спрашивает Келвин и выжидающе смотрит на меня. Поправив гитару, он кивает в сторону сцены. — Что-то не так, но я не уверен, где и в какой момент это было.

В другой ситуации я бы отказалась от идеи давать Келвину советы, как улучшить его виртуозную игру на гитаре, но сейчас попала под влияние его восторга и волнения от грядущей премьеры.

— В номере «Без тебя» тебе нужно не спешить и подчеркнуть прерванную каденцию, чтобы усилить напряжение. Вы с Рамоном на этом моменте чересчур торопитесь идти дальше.

Секунд десять Келвин молча на меня смотрит, и мне становится неуютно. Я еще ни разу его не критиковала.

Кажется, я натворила дел.

Молчание продолжается и за ужином. Быстро поев, Келвин берется за гитару и отгораживается тем самым от остального мира. Я ухожу к себе и слышу, как снова и снова он играет тот отрывок, пока не засыпаю. Мне снится, что я преследую его в каком-то лесу.