— Причина была вовсе не в этом. Неужели ты действительно считаешь, что я буду играть с тобой и твоими чувствами?

Я закрываю глаза от удовольствия. Ирландский акцент Келвина исказил буквально каждое слово.

— Я не знаю.

— Может, мне лучше прийти сейчас туда? Или чего ты хочешь?

Откровенно говоря, мне хочется домой, забраться к Келвину под одеяло и почувствовать тепло его тела, когда он притянет меня к себе. Я хочу шеей и грудью ощущать вибрацию его голоса и видеть как он, нависший надо мной, всем телом закрывает собой свет в спальне. Но при этом мне нравится то ощущение силы, которое чувствую сейчас. Вчера я проснулась — во всех смыслах этого слова; многое остается неопределенным до сих пор, но кое-что важное все-таки прояснилось, и я не хочу, чтобы это ощущение исчезло слишком быстро. По крайней мере, прежде чем смогу дать этому важному название.

— Я хочу извиниться, — низким рокочущим голосом говорит Келвин. — Возвращайся домой. Дай мне по зубам, если хочешь, но потом поцелуй.

Когда захожу в квартиру, в гостиной пусто. Бросив ключи на стол, я снимаю пальто и вешаю его на спинку стула. Дверь в ванную открыта, но Келвина там нет. Квартира кажется странно необитаемой — не слышно ни постукивания в батарее отопления, ни звяканья посуды. Как будто меня не было здесь неделю, а не чуть больше суток.

Келвина я обнаруживаю в постели, сидящего прислонившись спиной к изголовью и смотрящего в сторону двери.

Его лицо сразу же расслабляется, едва он замечает меня.

— Привет.

Разувшись, я несмело ему улыбаюсь и сажусь на край кровати, но Келвин приподнимает одеяло и приглашающе похлопывает рукой по матрасу.

— Забирайся. Мы можем поговорить и здесь.

От такого предложения отказаться трудно. Я снимаю спортивные штаны и толстовку, после чего ныряю под одеяло и моментально ощущаю тепло его тела. Келвин лежит совершенно голый и кажется горячее полуденного солнца. Проведя рукой по моей спине, он расстегивает бюстгальтер и бросает куда-то себе через плечо. От его еле слышного стона меня охватывает трепет и сильное желание прижаться как можно ближе.

— Прости меня, — кусая свою губу и глядя мне в глаза, произносит Келвин. — То, что я тебе наговорил… это нечестно. Наверное, я был озадачен, поскольку не понял, что в иммиграционном центре ты говорила чистую правду. Или же был расстроен, что в течение того времени, когда я жаждал тебя, ты притворялась, будто ничего по отношению ко мне не испытываешь. Причин, казалось, для этого не было. Вот я и почувствовал себя сбитым с толку.

Келвин радостно улыбается в ответ на мою улыбку.

— Я не могу сказать с уверенностью, что полностью доверяю твоим действиям, — положив руку ему на грудь, говорю я. Опустив взгляд, Келвин слегка качает головой; он не понимает, что я имею в виду. — Ведь ты можешь оставаться в этой квартире и иметь работу, не занимаясь со мной сексом.

— А, — закрыв глаза, понимающе произносит он. Как будто я подтвердила какие-то его домыслы.

— Мы вполне можем выглядеть убедительно и без этого, — тихо продолжаю я. — Но теперь, когда ты знаешь, что нравился мне еще до нашего знакомства, я не могу продолжать, не понимая сути наших отношений. Иначе чувствую себя без почвы под ногами.

Келвин внимательно смотрит мне в лицо.

— Мое чувства по отношению к тебе не имеют ничего общего с желанием иметь работу, которую ты мне нашла.

Из-за влияния, которое оказывают на меня его слова, мне становится трудно говорить.

— Правда? Потому что, как ты сам недавно сказал, было бы дерьмово играть со мной таким образом.

Келвин наклоняется меня поцеловать, но в последний момент останавливается.

— Правда. Конечно же, на мои чувства влияет твоя способность понимать музыку. И твое мнение значит для меня больше, чем мнение Роберта или Рамона. Но дело здесь не в работе, а в том, что музыка — это часть тебя.

Подавшись вперед, я прикасаюсь своими губами к его, и Келвин со стоном переворачивает меня на спину, оказавшись сверху и положив ладонь мне на щеку. Напряжение в теле мгновенно тает, и я приподнимаю бедра, когда он устраивается у меня между ног.

Целоваться и обниматься… это так приятно.

Немного отодвинувшись, Келвин хитро ухмыляется.

— Значит, за полгода до нашего знакомства, да?

— Не меньше, — смеясь и краснея, отвечаю я. — Это было грандиозное увлечение.

Проведя руками по его плечам, я зарываюсь в волосы, в то время как Келвин поцелуями спускается по моей груди к животу, а потом, нырнув под одеяло, целует сначала одно бедро, потом другое и проводит языком между ними.

Мне хочется наблюдать за его действиями, поэтому я отбрасываю одеяло. Подняв голову, Келвин улыбается, не переставая меня целовать. Он дразнит и ласкает, не таясь — как будто это его выступление. И только для меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — шепчу я.

— О чем? — после неспешного посасывающего поцелуя интересуется он.

— Мой ответ «Да, я фантазировала, что ты это делаешь, еще до того как мы познакомились».

Когда Келвин слегка отодвигается, в его глазах горит огонь.

— Фантазировала, что я целую тебя вот здесь?

Я киваю, и требовательная ноющая боль между ног нарастает лишь от того, что он сейчас на меня смотрит.

— А когда фантазировала, ты к себе прикасалась?

— Иногда.

Проведя по моей влажной коже пальцем вверх и вниз, Келвин погружает его внутрь.

— Ты становишься мокрой, всего лишь рассказывая мне об этом.

— Извиняться, что рисую тебя в воображении, я не стану, — сжав в кулаке пряди его волос, говорю я.

— Очень на это рассчитываю, — отвечает Келвин, наблюдая за своими действиями. — И не хочу, чтобы ты перестала.

— А о чем фантазируешь ты?

Закрыв глаза, он наклоняется ко мне и снова проводит языком, будто размышляя. Подняв голову, отвечает:

— О многом.

Я влажной кожей чувствую его горячее дыхание.

Тяну Келвина за руку, чтобы он поднялся повыше и коснулся губ жадным поцелуем.

Взяв его ладонь в свою руку, кладу ее себе на грудь.

— Расскажи.

Сжав грудь, Келвин наклоняется и с силой втягивает сосок в рот.

— Я представляю, как говорю тебе что-нибудь грубое и непристойное, когда мы вместе сидим на диване. А еще — что ты оседлаешь мое лицо, чтобы у тебя был полный доступ к моему языку.

Ого. Меня бросает в жар, и я выгибаюсь всем телом.

— Еще я фантазирую, как беру тебя у окна, а папарацци все видят. Такой кайф — представлять эти фото в Твиттере.

Потянувшись вниз, я обхватываю его ладонью, и, громко застонав, Келвин с поцелуем возвращается к моим губам.

— Я думаю о том, как ты выглядишь, когда берешь меня в рот. Как быстро я кончаю, когда ты это делаешь, — опустив руку между нашими телами, он скользит внутрь двумя пальцами и начинает говорить быстрее: — Еще я фантазирую о том, как мы с тобой куда-нибудь пойдем, а ты опустишься передо мной на колени, но никто об этом не узнает.

— Куда-нибудь — это, например, в театр?

— Куда угодно, — обдавая горячим дыханием мою щеку и двигаясь в моей ладони, отвечает Келвин. Он находится так близко от места, где я хочу его почувствовать, поэтому направляю его себе между ног, оттолкнув его руку. От погружения настолько глубоко я вскрикиваю, после чего Келвин тут же сцеловывает этот звук.

Ничего подобного мы раньше не делали… Нам надо надеть презерватив.

— Об этом я тоже думал, — шепчет Келвин. — Да, чтобы именно так. Боже, как приятно…

И это действительно невероятно приятно, поэтому никто из нас не останавливается. За последние две недели Келвин понял, как именно мне нравится, так что найти нужный угол и ритм легко и просто; войдя глубоко и практически не подаваясь назад, он двигается, в то время как мои руки путешествуют по его шее, спине и бедрам — куда только я могу дотянуться.

Должно быть, Келвин понял, что прощен, потому что ничего не говорит; даже не вглядывается мне в лицо, чтобы понять, в порядке ли я. Мне кажется, именно это я в нем обожаю больше всего. Что он доверяет мне и моим желаниям. Что я обязательно сказала бы ему, захоти вдруг чего-то другого. И что он не дал бы повиснуть недосказанности между нами.