– Посмотри на комбинезон солдата, лейтенант! Это же танкист, а у него оружия-то нет. А чем он врага разить будет? Может, ты один справишься с пистолетом?

– Я попрошу мне не указывать! – лейтенант знал себе цену и потому стал напирать и на капитана. – Это мародёрство! А вы покрываете! Я и с вами разберусь, товарищ капитан!

– Он не мародёр, а ты дурак, лейтенант, – устало махнул рукой капитан. – Дальше собственного носа ничего не видишь. Со мной он разберётся, видите ли. Дурак ты круглый, лейтенант. Мародёрство – это когда штаны и часы с руки снимают, а когда оружие подбирает солдат для боя, то он вооружается, а это совсем другое дело, – и уже Агафону:

– Иди, солдат. На таких бойцов как ты сейчас вся надежда. А на лейтенанта не обижайся: что с него возьмёшь, кроме анализа. Спесь да дурь прямо прут наружу, тьфу, твою мать! Ещё грозиться, сопляк.

Солдат уже не слышал, что и как разбирались между собой офицеры, а быстрее направился к танку, где и спрятался от греха подальше. Вот таким образом и обзавёлся экипаж оружием.

– Андрейка! – голос Кузьмы подрагивал от нетерпения, от предчувствия. Он уже принял решение и вот сейчас отдаст команду. – Андрюша, рядовой Суздальцев! От тебя сейчас всё зависит да от Паши. А мы все так, присутствовать будем на этой страшной свадьбе-пирушке, прокатимся с ветерком с вами за компанию под звон бубенцов. Вырываемся на поле перед деревней, танкетки и пехота – вот наши цели. Рано вы, гады, немчура проклятая, списали советский танк со счетов, ох, и рано! Гусеница КВ – грозное оружие, вы такого ещё не видели, это секретное наше оружие! Вот мы вам его и приберегли! Андрюха-а! Вперёд! Паша! Береги патроны, короткими их, коротки-и – ми-и! Давай, родные мои! Понесла-а – ась душа в рай, твою душу мать! Дави-и – и их, три грёба душу креста телегу мать их так, волчье племя дикарей этих!

Слышно было, как барабанили пули по стальной броне танка, а он летел по полю, подминая под себя то не успевшего укрыться солдата, то нерасторопную танкетку вместе с экипажем.

Короткими, бережливыми очередями механику-водителю рядовому Андрею Суздальцеву помогал стрелок-радист Павел Назаров.

Скрежет металла, взрывы, ошеломлённые, охваченные ужасом лица убегающих немцев, цокот осколков и пуль по броне – всё это смешалось в кучу. Время остановилось или напротив, летело безоглядно. Несколько раз за бортом слышны были хлопки гранат, звон осколков по корпусу танка.

Кузьма не отрывал глаз от панорамы и вдруг сбоку, почти на пересекающихся курсах впереди танка вырос столб взрыва. Зенитка? Или противотанковая пушка? Впрочем, какая разница!

Всё равно ни снарядов, ни топлива.

– Командир! Зенитка! – эти страшные для танка взрывы заметил не один Кузьма, но и стрелок-радист Назаров. – Во-о-он, на горке, почти на прямой наводке! Стоит каракатица, твою мать!

Ещё с учебной части экипаж знал, что ни одна немецкая пушка не может взять, пробить броню танка КВ-1, а вот снаряды 88-ми миллиметрового зенитного орудия – могут.

– Командир! Топливо на исходе! – в подтверждение крика меха ни ка-водителя танк несколько раз чихнул, дёрнулся и в тот же миг остановился почти на краю поля, двигатель заглох.

И наступила тишина, только слышно было, как трещало зло и напористо немецкое зенитное орудие, снаряды ложились всё ближе и ближе.

– Уходим через нижний люк! – успел дать команду Кузьма, как оглушительно рвануло снаружи, неподвижный танк дёрнуло, даже немного подбросило, сдвинуло с места силой взрыва зенитного снаряда.

Извиваясь под днищем, экипаж покидал остановившуюся вдруг и уже подбитую боевую машину. Последним коснулся земли командир танка младший сержант Кольцов.

Выскользнув из – под брюха танка, экипаж, пригибаясь, метнулся в подлесок, что на краю поля.

– Ребята! Я сейчас! – вдруг Павел Назаров бросился назад к уже горящему танку.

Взобравшись на броню, в спешке принялся снимать пулемёт, в какой-то момент замешкался, задержался. Немцы к этому времени опомнились, заметили солдата, стали окружать танк.

Кузьма вместе с остальными членами экипажа успели добежать до подлеска, а теперь с ужасом наблюдали, как пытаются немцы взять в плен стрелка-радиста рядового Павла Назарова. Помочь что-либо Паше товарищи не могли.

Они видели, как окружили Пашу немцы; как, ухватив пулемёт за ствол, пошёл солдат на врага, размахивая пулемётом, как дубиной. Даже кого-то из немцев задел и тут же сам упал, расстрелянный в упор.

– Ы-ы-ы-ых! – Кузьма скрёб пальцами землю, скрежетал зубами.

– Зачем, Паша? Зачем? – шептал рядом Агафон Куцый.

– Паша-а-а! Па-а-аша-а! – стонал рядовой Суздальцев.

– Господи! Господи! Спаси и помилуй! – в ужасе молился наводчик Фёдор Кирюшин.

Агафон сорвал винтовку с плеч, прижался к дереву, тщательно прицелился и выстрелил. Тотчас офицер, что стоял в толпе немецких солдат вокруг лежавшего на земле Павла Назарова, стал оседать. Следом прозвучал ещё один выстрел и опять пуля нашла цель: на этот раз она настигла солдата.

– Есть второй! – зло произнёс Куцый и снова прицелился.

Но немцы уже залегли и открыли беспорядочный огонь по подлеску.

– Уходим! – Кузьма подскочил, направился в лес.

За ним поспешили Суздальцев, Куцый, Кирюшин. Заряжающий остановился, повернулся в сторону поля, сжал кулак, воздел к небу.

– Паша-а, мы вернёмся, Паша, Помни: мы вернёмся! Слышишь, Павли-и – ик? Вернё-о – омся!

Младший сержант Кольцов вёл подчинённых на восток, туда, куда отходили все воинские части. Он был уверен, что на очередном рубеже Красная армия обязательно упрётся, повернёт вспять врага. А потому спешили, спешили внести и свой вклад, свою лепту в общую победу.

Кузьма прислушивается к себе, к своему теперешнему внутреннему состоянию, и понимает, чувствует горечь, обиду от поражений, от потерь, что понесли их рота, батальон, другие части. Но не было страха. Поразительно! Страха Кузьма не чувствовал, как не прислушивался к себе. Он куда-то испарился, а, может, его и не было? Практически экипаж не выходил из боя в эти последние дни, чувство опасности за собственные жизни притупилось. Или, напротив, стало появляться воинское, солдатское мастерство, уверенность в собственных силах? Стали привыкать к бою, к той напряжённой обстановке, когда полностью стирается грань между жизнью и смертью и это состояние становится обыденным, привычным? Так это или нет, но страха не было, он исчез куда-то. Или притупилось чувство страха?

Но в любом случае была, осталась и есть глубокая уверенность, что врага разобьют, победят. Быть того не может, чтобы не победили, не погнали обратно в их Германию. Вон, батя и дядя Ефим не раз рассказывали Кузьме про ту, первую войну с немцами. Устоим и в этот раз.

Эта уверенность да вошедшая в кровь и плоть воинская дисциплина, ответственность перед страной, перед сослуживцами, перед народом, требования воинского устава и вели младшего сержанта Кольцова, его подчинённых сквозь лес на звуки боя, что разгорался с каждой минутой где-то впереди, и куда так спешил экипаж танка.

Хорошо, что не стали без разведки выходить на дорогу, на звуки боя. А мысли такие у Кузьмы уже были, тем более, почти рядом слышалась довольно интенсивная стрельба, взрывы гранат.

Вдоль леса лежало шоссе, за ним – пшеничное поле. Именно на поле сейчас и шёл бой. Видимо, какое-то наше подразделение не успело укрыться в лесу, и было обнаружено немцами. И вот теперь несколько танкеток и мотоциклистов, около взвода пехотинцев окружали красноармейцев.

А по самой дороге всё шли и шли немецкие войска. Они даже не останавливались, лишь изредка, от нечего делать или для острастки, стрельнут в сторону леса.

Кольцов с товарищами с болью в сердце наблюдали, как безжалостно расстреливали раненых, как издевались над уцелевшими бойцами. Как унизительно было смотреть со стороны, когда некоторые красноармейцы поднимали вверх руки, и шли обречённо навстречу немцам с высоко поднятыми руками.

– Твою гробину мать! – скрежетал зубами Агафон. – Ты чего ж винтовку бросил, сука? Мы танк бросили, потому что снаряды да топливо кончилось. Его ж, танк этот, не поднимешь, не унесёшь, а то бы так и отступали с нашим КВ, пока топливо да боеприпасы не нашли. А ты что лапки к верху вздёрнул, креста телегу мать твою?