Перелистывая дома книгу Арсеньева, я обратил внимание на широко известную фотографию, где он снят вместе с Дерсу в походном снаряжении. Голова у него повязана какой-то косынкой, а на ногах простые ботинки с обмотками. Не будь это удобно, едва ли он стал бы ходить в такой обуви по тайге.

На другой день я поехал на «толкучку», где продавалось всякое барахлишко, и купил там еще крепкие солдатские ботинки с подковками на каблуках. Продавал их какой-то демобилизованный. Узнав, что мне они требуются для экспедиции, он достал из мешка суконные портянки и обмотки.

- Думал, кому они нужны?.. Но если вы в самом деле в экспедицию, так вам без них не обойтись. Не смотрите, что они не совсем новые, зато нога будет в тепле и целости. А об-моточки первый сорт, чуть растянутся - постирать, и они опять как новые! Ни сучок, ни веточка в ботинок не попадет…

- А сколько?..

- Ерунда, пятерку добавите и дело с концом…

- Не много ли?

- Чудак человек, разве за это барахло беру? Возьми его и так; за совет прошу!

Я расплатился, и мы, оба довольные, разошлись. Точно в назначенный день мне выдали пропуск в пограничный край. Документы в порядке, и меня больше ничего не задерживало в Москве. Правда, мне еще многого недоставало: спального мешка, накомарника, пригодной для тайги теплой одежды, но я не хотел перегружаться багажом, рассчитывая, что все это можно будет приобрести на месте.

По случаю отъезда ко мне пришли мои однокурсники-москвичи.

- Едешь, Сашка?..

- Видишь, уже на чемодане сижу.

- Смотри, съедят тебя там медведи…

- Как-нибудь, братцы!

Присели для удачи на мои мешки и чемодан, помолчали и, подхватив мой багаж, пошли меня провожать.

Ярославский вокзал. В здании стоит гул голосов. Целыми семьями, с узлами, чемоданами, детьми, бабками и дедками ехал народ в Сибирь на разные новостройки. Тут были вербованные, ожидающие своих эшелонов, командированные, студенты, просто транзитные пассажиры, едущие по своим делам. Около кассы огромная галдящая толпа. Раздраженные, усталые люди, зажимая в кулаках червонцы и разные справки, старались добраться до заветного окошечка, получить билеты… Куда? Во все места, от края до края нашей страны. Только на вокзалах да в поездах можно узнать насколько она велика и разнолика.

Я счастливый! Билет, взятый «по броне», у меня уже в кармане. Сейчас только бы пробраться через толпу, которая уже запрудила площадку перед входом на перрон, и «захватить» место в вагоне! Объявили посадку. Нас стиснули со всех сторон и понесли, как в горловину, в тесные железные ворота.

На зеленых умытых вагонах таблички - «Москва - Хабаровск». Мое беспокойство было напрасным: пассажиры занимали места согласно купленным билетам, так как вагон оказался плацкартным. Проводник покосился было на мой довольно громоздкий багаж, но друзья горячо встали на защиту: человек едет чуть ли не на «Северный полюс» к медведям! Время такое, что люди стремились в самые неведомые дали, и он не удивился, даже, кажется, поверил.

В вагоне было душно, и мы, свалив вещи на полку, вышли на перрон. Захотелось еще раз подышать московским воздухом, взглянуть на вокзал, на город, быть может, не скоро все это доведется увидеть вновь…

- Ну, братцы!..

Мы крепко, по-мужски обнялись. Жили, не замечая друг в друге ничего особенного, а пришло время расставаться - грустно как-то стало…

- Едешь? А нас еще неизвестно куда…

- Завидую тебе, Сашка!

Поезд медленно тронулся, поплыли вагоны. Я вскочил на площадку.

- Бывайте здоровы, братцы!

- Счастливого пути! Не забывай Москву! Пиши-и!..

Кончились проводы. Облегченно вздохнув, я пошел в свое купе. За окнами мелькали поселки, дачи, тенистые подмосковные рощи. Прощай, Москва!

Стоял июль. Чтобы спастись от жары, я часами просиживал у раскрытого окна в тесном вагонном тамбуре. Мелькали придорожные столбики и деревья, путевые будки обходчиков. Поля, деревни постепенно уплывали назад вместе с колхозными амбарами и ветряными мельницами, доживающими свой век. Поезд проносился густыми лесами, где строгие темные ельники теснили тонкоствольную грустную березу. Я не уставая подолгу смотрел, как дым и пар из паровозной трубы, в клочья раздираемые острыми, как пики, верхушками елок, стелятся над лесом, как боязливо трепещут при полном безветрии осинники, как величаво стоят сочные с медно-рыжими стволами здоровые сосняки.

В небольших городах и поселках дома прятались под спасительную тень садов и парков. Кое-где среди зеленых, вершинами возносившихся до колоколен деревьев стояли белые с проржавевшими куполами церкви, и вокруг них хлопьями черной сажи носились в воздухе грачи и воронье. И опять поля с пыльными проселками и машиной, которая долго не хочет отставать от поезда и мчится вслед, расстилая за собой длинный шлейф пыли…

Потом линию горизонта изломали отроги Уральского хребта и на месте, где соприкасаются два материка, мелькнул обелиск с надписью: «Европа-Азия». Ночью дали озарились множеством электрических огней заводских поселков, прилегавших к Свердловску, и небо совсем посветлело.

Поезд торопился, громыхая проносился по гулким мостам и полустанкам, а предстояло еще ехать да ехать! Утомительно долго разматывались по обе стороны от поезда просторы Ишимской и Барабинской степей с молодыми березовыми колками и озерами в окаймлении густых камышей, с необъятными до самого горизонта пашнями. Ветер гонял по пшеничному морю зеленые волны. А ночью опять были огни, огни каких-то поселков, которые на картах еще не значились, и проводник их не знал. Зато на каждом полустанке во множестве выносили к-поезду рыбу, молоко, сметану, яйца, мясо. Успевай только запасаться кипятком, чтобы было чем запивать!

Пять суток бежал паровоз, много городов и больших рек осталось позади, а мы были только на середине пути. И все это - Россия! Вдоль звонкоструйной, как девичья песня, Ангары доехали до величественного Байкала. Дорога проходила по самой кромке берега, и через многометровую толщу прозрачной, как стекло, воды были видны на дне зеленоватые камни. Там, где крутые обрывы сопок подступали к самой воде, поезд прятался в черный зев туннеля, и дыхание сырых, мрачных сводов ненадолго врывалось в вагон. С грохотом и свистом мы снова вырывались на простор, и перед глазами расстилалась зеркальная гладь озера, за которой призрачными голубыми громадами поднимались до самых облаков горы. Под колесами поезда то и дело гулко громыхали железные фермы мостов, перекинутых через бурливые горные речки и ручьи.

На прилавках пристанционного базара лежали соблазнительные золотистые, лоснящиеся от жира копченые омули. С деньгами у меня было уже туговато, но я не выдержал, купил парочку и помчался в вагон, чтобы быстрее попробовать новую для меня рыбу. Вот ведь, живешь на свете, мечтаешь о тихом уютном счастье и не подозреваешь, что есть такая прелесть где-то за пределами больших городов.

Чем ближе к Хабаровску, тем большее нетерпение одолевало меня. Каков-то он будет, этот полулегендарный край, где тигры ходят по крышам и пожирают любознательных жителей, где раньше, до революции, переселенцам обещали платить по рублю за фунт сушеных комаров, причем рублями не обычными, а длинными- - особыми, где в реках рыбы, как в котле,- не провернешь веслом, и если она разыграется, то топит рыбачьи лодки, где сумрачную ель душат в объятиях лианы кишмиша, лимонника и винограда?.. Ах, что говорить, мало ли экзотического мусора было в моей голове вместо ясных и четких знаний об этом удивительном крае!

Прохладным туманным утром поезд подошел к станции Ерофей Павлович, названной так по имени землепроходца

Хабарова. Отсюда начинался в то время Дальний Восток. Сгорая, от любопытства, я выскочил на перрон. Бревенчатое вокзальное здание не радовало глаз. Около домов ни кустика, ни деревца. Видно, здесь не разводили сады. К поселку подступала угрюмая разреженная лиственная тайга, заболоченная, хотя деревья и росли на пологих склонах сопок.