Здесь проходила тропа оленеводов, по которой можно было ехать без применения топора.

А такая, мало-мальски приметная только разве местным жителям тропа уже называется дорогой.

- Как же, несколько раз нарты прошли! - убежденно говорил Логинов.- Народ ездил, значит, дорога!

В самом деле, олени, словно почуяв, что они бегут не просто по мари, а «дорогой», прибавили ходу, позванивая колокольцами-боталами.

На Гуджале нам встретились рыбаки подледного лова. Они угостили нас свежей рыбой - ленками и хариусами. Мне больше понравился хариус - мелкая рыба из семейства лососевых, очень вкусная. Жареный хариус превосходен и не идет ни в какое сравнение с ленком, хотя и тот тоже из семейства лососевых. Хариус и ленок - промысловые рыбы этой горной реки. Другой рыбы здесь не водится.

Рыбаки сообщили нам о следах выдры, ходившей возле отдушин. Софронов тотчас же достал капкан и заверил меня, что зверь обязательно попадется.

- Как же, только она и ждет твоего капкана! - выразил я свое сомнение.

Но я ошибся. Утром я еще спал, когда услышал голоса Софронова и охотников.

Вскоре в палатку влез Софронов и бросил мне на спальный мешок мягкую и мокрую тушку выдры. Она попалась в капкан, поставленный около отдушины, где выходила на лед.

Я уже говорил, что после откровенного разговора во время лечения Софронов стал относиться ко мне значительно лучше, хотя и оставался по-прежнему немногословен. Но это уже объяснялось его характером. Он не признавал разговоров пустых, считая их простой болтовней. «Зачем болтаешь?» - любил он говорить.

По следам рыбаков мы сравнительно быстро доехали до охотничье-промысловой артели «Аланап» - небольшого селения на правом берегу Тырмы.

Дальше на юг идти на оленях было нельзя: не было корма - ягеля.

Посоветовавшись с местными охотниками, решили весь наш груз, кроме самого необходимого, отправить подводами до станции Биракан, а самим подняться по Тырме до водораздела и по Сагды-Бира выйти к станции Бира.

Чтобы иметь полное представление о природе Дальнего Востока, я хотел пройти хребтом Малый Хинган, где встречалась маньчжурская флора и фауна.

Теперь вместо оленей мы взяли ездовых собак. Они должны были везти облегченные нарты с палаткой и продуктами. Нам предстояло проделать двухсоткилометровый переход на лыжах по горной пересеченной местности.

Наступил март - первый месяц весны, и хотя еще трещали по ночам «крещенские» морозы и перепадали пороши, надо было торопиться.

В апреле на нартах идти трудно, а порой и невозможно.

Распростившись с местными жителями и бригадой Логинова, мы вышли на Тырму и тронулись в последний переход по тайге.

По-весеннему яркое солнце поднималось над лесом, и пушистый куржак, срываясь с ветвей, искрясь, падал на землю. Весна была не за горами. Пройдя немного, я расстегнул куртку, потом снял с головы шапку и сунул ее за пазуху. Авдеев посмотрел на меня и усмехнулся.

- Рано весну почуял, паря!

Но и его рукавицы торчали за кушаком, а лицо было раскрасневшееся и даже немного потное.

Дорога была нелегкой. Восемь собак, впряженных по четыре, с трудом тащили две маленькие, груженные вещами нарты. На подъемах приходилось помогать собакам - протаптывать дорогу, подталкивать нарты. Только на спусках мы иногда присаживались на сани и то больше затем, чтобы они не разбились о дерево при разгоне.

Заболоченные пойменные леса и мари уступили место горным смешанным кедрово-широколиственным лесам. В.се чаще и чаще среди всхолмленного моря тайги стали появляться темные вершины корейских кедров. Это очень толстое дерево с ровным, как свеча, стволом поднималось до сорока метров в вышину. Ствол с красноватой корой только ближе к вершине давал отростки - сучья. От сибирского кедра корейский отличается многовершинностью и как бы подстриженной столообразной кроной. Кедр имеет легкую золотистую древесину хорошего качества. Темная хвоя с длинными иглами делает его мохнатым и сразу выделяет среди других древесных пород. Лесной великан-красавец!

Кое-где на кедрах еще виднелись золотистые шишки с орехами. Основная масса урожая была сбита ветрами, обобрана белками, но отдельные шишки могут держаться до весны.

Кедрово-широколиственные леса прежде всего поразили меня своим разнообразием: вперемежку с лиственницей, елью, осиной росли дубы, липа, пихта, черная береза и много других пород. Мощная древесная растительность становилась особенно разноликой по горным распадкам и ключам. Богат был и подлесок из кустарников: лещины, рододендрона, калины; он создавал дополнительные трудности для нашего продвижения. Местами мы с трудом, обдирая руки и лицо, продирались сквозь эту дикую смесь кустарников. Это было, пожалуй, тоже немаловажной особенностью кедрово-широколиственного леса. Царство тайги кончилось.

Когда мы выбирались в полосу более редкого леса или на мари, перед нами вырастала снежная гряда Буреинского хребта. Хребет тянулся с севера на юг, и его конусообразные вершины с полосами ветровального леса служили нам ориентирами. В зимние дни воздух отличался изумительной прозрачностью, и мы могли видеть сопки, отстоявшие от нас на семьдесят пять и на сто километров. Очертания их были столь ясными, что мы порой не доверяли своим глазам и ошибочно уменьшали расстояние.

С каждым днем мы одолевали десятка по два километров, а хребет все шел параллельно нашему пути. Но вот он, словно не желая выпустить нас из снежного плена, повернул с востока на запад, преграждая путь. Однако чем дальше, тем он становился менее величественным, сопки теряли остроту вершин, словно сглаживались, теряли свою крутизну и неприступность. Даже самые высокие вершины теперь не уходили в небесную синь. Интересно, что вместе со сменой восточносибирской флоры на маньчжурскую менялся и облик обитателей тайги. На смену согжою, белой куропатке, каменному глухарю пришли другие обитатели лесов.

То и дело на нашем пути попадались следы изюбрей, кабанов, колонков, а то и сибирской козы, которая любит в зимние снежные времена придерживаться дубового мелколесья, выдувов, где снег не такой глубокий. В отличие от европейского дуба здесь, на востоке, маньчжурский дуб и лещина не сбрасывают охристо-желтой листвы до самой весны, и козы ощипывают эти сухие, сморщенные листья.

В истоках Тырмы, как и предсказывал нам Логинов, соболей не оказалось, и мы, не отвлекаясь на обследование ельников, упорно продвигались вперед. Весна подгоняла нас: днем ослепительно сиявшее солнце начинало пригревать, и пригорки, пеньки и валежники начинали парить, а снег из мелкого становился крупнозернистым и по вечерам звонко похрустывал под ногами. Лес был полон таинственных шорохов, и я то и дело замечал в нем оживление. Постукивали более звонко, чем зимой, дятлы: маленькие серые и ярко окрашенные - большие. Уцепившись за кору, они старательно обрабатывали пораженные личинками деревья. С тонким, как писк комара, посвистыванием перелетали синицы-гаечки - серенькие пташки в палец величиной; ярко-красные клесты сновали в ельниках.

Лес просыпался от зимней спячки. День заметно прибавлялся, и мы в светлое время успевали проходить по двадцати и больше километров, хотя дорога была тяжелой. Собаки с нартами глубоко проваливались в снег, и мы попеременно прокладывали им дорогу. Чаще всего впереди шли Софронов и Авдеев на широких охотничьих лыжах, а я замыкал шествие. Они вернее держались нужного направления и находили проходы в чаще и среди буреломов.

По Тырме когда-то пролегала древняя тропа охотников, которой они выходили к Амуру. Мы решили держаться этого еле заметного пунктира, который облегчал нам задачу. Тропа шла через самую низкую седловину Буреинского хребта и далее на юг по реке Сагды-Бира до станции Бира.

Заплывшие затески на деревьях обозначали ее, и не будь со мной опытных таежников, я бы поминутно сбивался с тропы, так как в сущности ее и не было, а остались только обозначения, что здесь проходили люди десятки лет назад.