Целых два дня по приезду Степана в доме Решетниковых гуляли. Хотя в станице, в общем-то, было уже не до празднеств. Сам Степан в пять домов привез тяжкие известия о гибели казаков, еще в несколько о различных ранениях. Приезжали и из поселков справляться о своих служивых, и тоже не все получали утешительные известия. Еще хуже известия с полутора-двухмесячной задержкой приходили с Восточного фронта, где воевали полки, куда входили усть-бухтарминцы - в общем уже более полутора десятков новых вдов появилось в станице за последние два-три месяца. И еще одна важнейшая причина вроде бы не предполагала излишних празднеств - шла уборка урожая. Пшеница уродилась как никогда, с десятины снимали по сто и более пудов.

  Приехавшие со Степаном казаки-атаманцы все родом были с "Горькой линии". Они удивлялись, что так много усть-бухтарминских казаков, способных носить оружие, не попали ни под какую мобилизацию и сидят дома. Они вроде бы числились в местной милиции, но фактически в основном занимались своим личным хозяйством. И сама станица удивила приезжих казаков - с четырнадцатого года непрерывно идет война, а здесь так много справных, крепких хозяйств, казачки как в доброе старое время, в основном гладкие, хорошо одетые, дети ухоженные, по вечерам шумно гуляют подростки и девчата, с песнями и гармонями. В общем если бы не частичное отсутствие казаков служивого возраста от 21 до 33-х лет, ничто бы не указывало, что эта станица вносит свою лепту в "белое дело". В их же станицах и поселках, в Омском и Кокчетавском отделах, казаков всех трех очередей уже выгребли "под метлу", более того принялись и за сорокалетних. Потому в поле работать в основном приходилось старикам, бабам и старшим ребятишкам. Обратили внимание приезжие и на Полину, находившуюся в стадии ранней беременности. Узнав, что она жена Ивана, казаки восхищенно качали головами и говорили своему командиру:

  - Да, Степан Игнатьич, брат твой не только воевать мастак, но и жен выбирать умеет. Ишь краля какая, хоть и брюхатая, её куды не гляди, хоть с переду, хоть с заду, хоть с боков, глаз не оторвать.

  Не желая праздно шататься по станице со своими людьми в страду, Степан как можно скорее поспешил обговорить все дела с Тихоном Никитичем. Представил ему все документы, подписанные Анненковым и согласованные с руководством отдела, полномочия на проведения административной проверки деятельности станичного правления и лично станичного атамана...

  - Сильно гневается на тебя Тихон Никитич наш атаман. Ты еще спасибо скажи, что я в атаманском полку служу и с первых дней с ним, и Ивану он доверяет. Вот мы с ним оба в разное время в уши-то и надудели, что не от злого умысла ты тут мобилизацию не провел и коммунаров этих питерских не арестовал. А так, ей Богу, давно бы под суд угодил... А с коммунарами... это Никитич надо срочно исправлять, пока не поздно. Ну, сам посуди, рядом со станицей, под боком у тебя, большевики живут и здравствуют, а ты их как будто не видишь, до сих пор не извел. Ты знаешь, что Борис Владимирыч по всей области их уже под корень кончил, сейчас в Семиречье доканчивает, каленым железом выжигает эту язву,- терпеливо объяснял Степан.

  - Да они же никому не мешают, сидят себе тихо по деревням, и рады, что не голодают. Ну, какой от них вред, ремесленничают, не варначат. А кровь пустить это ж только начать, потом не остановишь. А у нас тут, слава Богу, пока что тихо. За весь год один такой случай и был, когда шестерых варнаков риддерских порубали, а одного в Усть-Каменогорск, в тюрьму спровадили. Так те-же варнаки и мужиков деревенских варначить подбивали... а эти-то, коммунары бывшие, они ж, я тебе говорю, тихо сидят.

  - Я тебя Тихон Никитич понимаю, но Борис Владимирыч не поймет, к стенке поставит, и никаких оправданий слушать не станет. Мне не веришь, отпиши Ивану, он тебе то же самое скажет. С нашим атаманом шутки шутить, все одно, что с огнем играться. И учти, если бы не я сюда приехал, а кто другой, он бы с тобой долго не разговаривал, а за дела твои сразу заарестовал, и к атаману на суд повез.

  - Ну, это ты, Степа, не пугай, я давно уже пуганый. Меня станичные казаки выбрали на атаманство, а не твой Анненков назначил, и они не дали бы меня вот так прямо в станице арестовать...

  В атаманском кабинете повисло молчание, в открытое окно с улицы тянуло полуденным душным воздухом, время от времени сквозь эту теплую волну пробивались прохлада, веющая с Бухтармы. По улице не спеша шли, тяжелая на ногу степенная пожилая казачка и рядом с ней девочка-подросток, бабушка и внучка. Внучка все норовила убыстрить шаг, но шедшая с достоинством бабка ее одергивала. Остановившись посереди площади, бабка стала истово креститься на церковь, внучка делала то же, но как-то не всерьез, спешно, будто торопилась поскорей исполнить эту докучливую обязанность, и заняться чем-нибудь более приятным.

  И Степан, и Тихон Никитич непроизвольно засмотрелись на эту представшую перед их взорами картину.

  - Видишь Степа, люди здесь нормальной человеческой жизнью живут. Старуха вон крестится, Фадеиха, помнишь, в том конце, наверху дом у их. Где ты еще во всем нашем сибирском войске такую мирную жизнь встретишь сейчас? Идет, никого не боится, внучку, вон, ругает. Ей уже шестьдесят пять лет, а кофту на груди распирает, ей еще мужика надо. А девчонка какая, на месте стоять не может, того и гляди в пляс пустится, жизни-то в ней сколько, и тоже ничего не боится. А почему? Да потому что не ограблены, не опозорены, не ссильничаны, сытые обе, и мужики их на месте, и старик и сын, отец девчонки. И парень ее пока еще не мобилизован куда нибудь на Урал или в дивизию вашу, каждый вечер, поди, ее целует да тискает... Вот я и хочу, чтобы в станице нашей было больше таких бабок, баб и девок, и поменьше одиноких вдов, которые плачут да горюют,- вроде бы настоятельно, но в то же время и невесело высказал свою позицию Тихон Никитич.

  - Да, мне твоя линия давно уже ясная, Никитич. Только сам посуди, времена-то какие. Ведь в следующий раз Борис Владимирыч не меня, а карательный отряд пришлет, чтобы сразу же и мобилизацию по всей форме провести. Они тут порядок наведут, я то знаю, как это делается. Давай-ка Тихон Никитич лучше покумекаем, как не довести до этого,- Степан откинулся на спинку стула, достал кисет и стал скручивать цигарку.

  - Давай,- подумав, тяжело вздохнул и согласился Тихон Никитич.

  - Первым делом питерских всех надо заарестовать... Пойми, Никитич, если этого не сделать, атаман точно отряд пришлет. В том отряде Васька Арапов служит, и остальные такие же, ему под стать. Сам подумай, что здесь оне творить будут, им все одно, свои ли, чужие ли. Они тут и мобилизацию проведут и реквизицию. А Арапов, ты же помнишь, и раньше то варнак варнаком был, а сейчас вообще осатанел, такие непотребства творит. Даже если те каратели в станице никого не тронут, то в деревнях точно уж душу отведут, и плетьми всех перепорят, и баб с девками посильничают. И все, весь этот твой мир и благодать треснет как арбуз переспелый, мужики-новоселы после этого точно все в партизаны подадутся, и тут будет как везде, как на Бийской линии, где все станицы и поселки посожжены. А за коммунаров этих, никто из мужиков не ворохнется, чужаки, будто и не было их вовсе. Зато ты сразу перед всеми оправдаешься, и перед нашим атаманом и перед отделом. Ну и я, получится, не в пустую сюда съездил...

  В один из августовских вечеров 1919 года, неспешно шлепая по воде колесами, пароход, следовавший из Семипалатинска, причалил к Верхней пристани Усть-Каменогорска. Среди прочих пассажиров, где преобладали военные, сошла и женщина средних лет с осунувшимся усталым лицом и котомкой за плечами. Рядом с ней топтались двое детей, мальчик лет восьми-девяти и девочка постарше. На их худых нездорового вида лицах также лежали, как печать усталости от долгой дороги, так и признаки продолжительного недоедания. К пассажирке подошел дежуривший на пристани казак.