Пришел тот момент, когда организм просемафорил: неправильно ты себя ведешь, дорогая, обо мне ведь надо заботиться, а то накажу серьезно, по-взрослому. Это было лишь предостережение: горячая волна поднялась к самому горлу, стало неимоверно душно, воздуха катастрофически не хватало. Внимательный поклонник уловил перемены в ее лице, подхватил под руку и повел в направлении небольшого круглого балкончика, к спасительному свежему воздуху. Ирина и не думала сопротивляться.

Балкончик, хоть и маленький, но выглядел весьма живописно: несколько чугунных витых колонн, расцветающих вверху раскидистыми ветвями. Будто и не балкончик это вовсе, а приватная беседка, укрывающая влюбленных где-нибудь в парке.

Глотнув морозного воздуха, Ира взглянула на Черкасова с благодарностью: спасибо, малыш, все правильно сообразил, именно это ей сейчас и было нужно. Вот только холодно, а она в открытом платье, защищенная от мороза лишь нежным шифоновым флером. Но разве ж это защита?

Она лишь подумала об этом, не произнеся ни слова. Но Вадим то ли прочел это в ее глазах, то ли сам догадался — снял пиджак, накинул на плечи замерзшей дамы, и стянул лацканы, укутывая ее от декабрьского морозца. Так и застыли, будто ледяная композиция: почти вплотную друг к другу, его руки придерживают пиджак практически на ее груди, не переходя при этом граней дозволенного.

И — глаза в глаза. Никаких слов, никаких мыслей. Только глаза в глаза, почти впритык. Почти поцелуй, но еще не он. Оба хотят, но оба понимают, что нет, нельзя: любое дальнейшее движение — шаг за грань дозволенного. Потому и замерли в нелепой позе, не в силах оторваться друг от друга.

Долго стояли, не слыша музыки в зале, не замечая праздничных фейерверков за стеклом, бликов фотовспышек. Близко, рядышком, едва удерживаясь на грани, и чуть не теряя сознания от предчувствия запретного поцелуя.

Она сто лет не целовалась. Вернее, двадцать. Почти двадцать. А это фактически то же, что сто.

Поцелуи родного, как часть самой себя, Сергея уже давно перестали ввергать в пучину страсти, а потому не в счет. Оказывается, поцелуи любимого человека могут стать обыденностью. Могут…

Ира наслаждалась давно забытым чувством, когда что-то поднимается из самых низких глубин организма и застывает комком в горле. Когда горячая волна, не стынущая на морозе, распирает грудь, затрудняя дыхание.

Наслаждалась, прекрасно понимая, что продолжения не будет — продолжение невозможно. Даже невинный поцелуй она никогда не сможет себе позволить. Только ожидание. Только ощущение чего-то запретного, не больше.

В эту минуту она не удивлялась, почему так приятно стоять здесь, в чугунном зимнем саду, рядом с этим мальчишкой, который моложе ее, страшно сказать, на невероятных шестнадцать лет, на целую вечность. С тем, кто был противен до омерзения еще несколько часов назад…

А совсем рядом, за стеклом, стояла Ларочка Трегубович. Стояла долго, не отводя глаз от парочки в беседке. Хищно улыбалась каким-то одной ей ведомым мыслям.

***

— Я будто сошла с ума. Или это была не я? Не помню… Нет, я не была пьяна. Списывать все на алкоголь слишком банально. Не знаю, что это было. Что-то легкое, мимолетное. Знаю одно — я ни за что не допустила бы продолжения. Просто на короткое мгновение я превратилась в девочку, стоящую на пороге первого в своей жизни любовного переживания.

Собеседница тактично молчала. Ира была благодарна ей за это.

***

Николай Черкасов, бравый лейтенант, слова своего не сдержал.

Не мог он забыть о том, что видел собственными глазами, в чем лично принимал участие. А потому денно и нощно рассказывал супруге, кто она есть на самом деле.

То, что жена его ни кто иная, как шлюха, унижало его достоинство. Ее — офицерскую жену! — имели все, кому не лень, и имели так, как подсказывала каждому его извращенная фантазия.

С другой стороны, память предательски часто возвращалась к дикой той оргии, когда к нескончаемому своему ужасу имел возможность воочию убедиться в том, что все пошлые россказни про любимую певицу — истина.

Та ночь шокировала его. Нет, не шокировала. Изменила. До этого Николай был, может, и несколько чопорным, но романтиком. Та ночь превратила его в неисправимого циника.

Паулина Видовская была его кумиром, маленькой недоступной звездочкой, сияющей ярким чистым светом из заоблачного своего далёка. Когда до него стали доходить нехорошие сплетни о ней — он отказывался верить. Быть не может, чтобы Паулина, безупречная в своей юности красавица, на деле оказалась ничтожеством, не стоящим и копейки.

Однако правда жизни оказалась слишком жестокой: грязные сплетни базировались на железобетонном фундаменте. Николай лично убедился в этом. Он не только видел все — он принимал участие в одной из оргий Паулины.

Это стало самой отвратительной его ночью. И в то же время самой восхитительной — как бы ни было стыдно ему в этом признаться. Восхитительной настолько, что, невзирая на грязь и мерзость, он понял: без этой безупречной красавицы, без юной чистоты — как ему когда-то казалось — существование его теперь будет лишено смысла. Бесспорная шлюха, Паулина показала ему жизнь с какой-то новой стороны. Со стороны отвратительной, но имеющей ни с чем не сравнимую сладость. Тошнотворную, смрадную сладость. Кто бы мог подумать, что грязь может быть привлекательной? Кто бы мог подумать, что высшее удовольствие может таиться в самых низменных страстях?

Он до конца жизни не забудет ощущение смертельной ревности и вместе с тем безудержного восторга, когда его звездочка 'блистала' в компании восьмерых охочих до дармовых женских ласк мужиков. Не забудет нетерпения, с которым ожидал своей очереди. Не забудет эйфории вседозволенности, когда впервые почувствовал себя властелином далекой и, казалось бы, недоступной звезды.

Не забудет. Больше того — он никогда не откажется от этой вседозволенности, от власти над нею. Единственное, что он изменит раз и навсегда — это коллективизм. Звезда, пусть уже не такая далекая, пусть слишком доступная и уж совсем не чистая, будет принадлежать ему безраздельно. Ему одному. Ему, Николаю Черкасову.

Он добился цели. Он женился на ней. Он стал ее полновластным хозяином. Хозяином звезды и шлюхи.

Но победа оказалась пирровой: с ним, законным мужем, Паулина была холодна, будто ледышка. И то наслаждение, то запретное удовольствие, что Николай испытал в том 'гареме наоборот', в роли мужа оказалось ему недоступным.

От сцены Паулине пришлось отказаться.

Николай в ее жизни случился как нельзя кстати. Едва он забрал ее к себе, как всплыли фотографии.

Все оказалось правдой. Паулина не помнила, когда они были сделаны, но видела их собственными глазами. Ни малейшего сомнения — это она, ее лицо. И фигура ее. Но когда? Где? С кем?!

Это оказалось правдой. Но это не могло быть правдой! Не могло! Она бы ни за что не опустилась до такого. Да, она плохо помнила свои приключения. Вернее, вообще не помнила. Да, просыпалась в постели с незнакомцами. Так ведь сексуальная революция на дворе — что в этом зазорного? Но коллективный секс? Извращения? Нет. Быть такого не может. Это чьи-то недобрые козни. Злой розыгрыш. Мастерский фотомонтаж, из-за которого она сама себе перестала верить.

Но фотографии были. И видела их не только она.

Слухи поползли сначала по Москве. Затем, как водится, дошли до самых до окраин. Теперь быть Паулиной Видовской стало стыдно — не объяснишь ведь каждому, что это фотомонтаж, что на самом деле она всего лишь просыпалась с разными мужчинами, а непотребствами вовсе не занималась.

Пришлось сменить длинные светлые волосы, визитную карточку Видовской, на мальчишескую стрижку цвета 'спелой меди'. Нельзя сказать, что новая прическа ее изуродовала — истинную красоту не испортишь такой малостью. Паулина осталась прехорошенькой, однако на себя прежнюю походила очень мало.