Сергей устал бороться с нею — это казалось бессмысленной тратой слов и нервов.

— Лариса, я не безрукий инвалид и сам могу убрать квартиру.

— Знаю я, как ты убираешься. За месяц так засерешь квартиру, что я ее за год не отскребу.

— Если уж и засру, то выскребать ее придется не тебе.

— А кому же, интересно?! — выставив торчком отвратительно худую задницу, Лариска елозила тряпкой под шкафом.

— Ну, во-первых, как я уже сказал, у меня и самого еще руки не отсохли…

— Ага, я вижу!

— Во-вторых, Маринка уже взрослая и тоже не без рук…

— Не смеши. На Маринку где сядешь, там и слезешь.

— В-третьих, я могу пригласить сотрудницу из 'Бюро добрых услуг'.

— Ага, они там все добренькие-добренькие, в этих услугах. Только после них несчастных ложек не досчитаешься, не говоря уж о настоящих ценностях.

— В-четвертых, я, в конце концов, могу жениться, и разгребать, как ты говоришь, все это будет моя будущая жена.

Трегубович распрямилась. Лицо неприятно побагровело — то ли от гнева, то ли оттого, что долго стояла в позе алкаша, пытающегося подняться с четырех точек.

— Что?! Жениться?! Я надеюсь, это шутка? Ты соображаешь, что говоришь? Представляешь, что с Маришкой будет? Да в ее-то непростом возрасте?! Ты хочешь, чтобы у ребенка был нервный срыв? Ты хочешь, чтобы она свою жизнь закончила в психушке?

— Что ты несешь? Какая психушка? Она уже взрослый человек и все прекрасно понимает!

— Вот именно — понимает. Слишком много понимает! Ты думаешь, ей сейчас легко? Ты думаешь, ради кого я стараюсь? У меня, между прочим, мать-инвалид дома одна, беспомощная, а я у вас днюю и ночую! Чтобы вы меньше переживали, чтоб Маринка не считала себя никому не нужной. Чтоб ты не был одиноким — я ведь вам не чужая, я же всю жизнь рядом. Вы ж мои родные, у меня ж кроме вас — никого! Да я ж Маринке — вторая мама. Первая из ее жизни ушла, исчезла, сдохла, так что теперь — я ее мама. А ты хочешь в дом постороннюю тетку привести? 'На, доченька, получи новую мамочку'. Так, да? А я? А меня — на помойку?

Здрасьте, приехали! Это что же, он теперь должен отчитываться перед самозванкой?

— А ты чего ждала? Раз Ирина мне больше не жена, то ты займешь ее место?

Ему показалось, или она действительно кивнула? Бред!

— Прости, но у меня другие планы. Ты — подруга моей жены. Вернее, бывшая подруга моей бывшей жены. Так?

— Нет, не так. Это когда-то я была ее подругой. Когда вы поженились, я стала вашей подругой. Вашей, общей. И теперь, когда она уже моя бывшая подруга, я осталась только твоей. Твоей, понимаешь?

Русаков не стал уточнять, что она подразумевает под этим интимным словом. Сколько можно нянчиться с нею?

— Извини, Лара, но моей подругой ты не была. Я всегда воспринимал тебя, как Ирину подругу. И теперь, когда Ира осталась в прошлом, твое место там же — в архиве истории. По крайней мере, я воспринимаю тебя именно так.

Он говорил намеренно жестко. Намеков не поняла — значит, надо так. Чем дальше тянешь резину, тем больнее она бьет тебя по рукам.

Но Лариска неожиданно расплакалась. Русаков не ожидал такой реакции. Только слез ему не хватало.

— Ты неправильно воспринимаешь! — в сердцах она зашвырнула половую тряпку на телевизор. — Все не так, ты лжешь! Я не чужая вам. У вас теперь, кроме меня, никого нет! Вы без меня пропадете! Кто же еще о вас позаботится, как не я? Кто же позаботится о Маринке? Девочке нужна мама…

Сергей перебил. Впрочем, резко говорить уже не осмелился — кто знает, как она отреагирует? Подпустил в голос фальшивой заботы:

— У нее есть мама. Они поссорились — да, но ее мама жива. А чужая мама ей не нужна. Ты не совсем посторонний нам человек — да, ты много лет была рядом с нами. Но теперь тебя стало слишком много. Слишком. Это утомительно. Ты же не хочешь нас утомлять, да? Вот и дай нам отдохнуть. Тебе и без нас есть, о ком заботиться. У тебя мама дома некормленая, кроме тебя ей и воды подать некому. Ты иди, Ларочка, иди к маме, да?

Видимо, фальшь Лариска понимала лучше. Шмыгнула носом, улыбаясь сквозь слезы:

— А потом? Я ведь смогу прийти потом? Ты же не выгоняешь меня?

Такая щенячья преданность светилась в ее глазах, такая надежда на нужность кому-то, кроме больной матери, что Сергей не смог лишить ее этой надежды:

— Конечно. Потом, когда-нибудь потом…

***

— Лариска, бесспорно, дрянь. Но было бы нечестно виноватить ее одну. По большому счету, виновата не она. Я. Я сама.

Рассказчица провела кончиками пальцев по щекам, подбородку, едва касаясь кожи, будто опасалась причинить себе боль, или испачкаться. При этом лицо ее на мгновение дернулось, перекошенное отвращением.

— Это лицо… Я его ненавижу! Оно вроде бы мое, и в то же время чужое. Проклятая операция! Почему я слушала Лариску, а не мужа?! Не доктора, наконец? Как он оказался прав! Вторая молодость в моем возрасте — наказание. Дьявольский подарок.

Взглянула на руки. Ухоженные, со свежим маникюром на коротких ногтях, они, тем не менее, хранили истинный возраст Ирины.

— Я люблю свои руки. После операции стеснялась их — как же, по ним запросто можно было вычислить, что я совсем не так молода, как стараюсь казаться. А теперь только они у меня и остались — все остальное фальшивка. Операция изменила меня не только внешне. Крыша поехала. Раньше я совсем чуть-чуть стеснялась Серегиной профессии — по большому счету мне было плевать, кто что об этом думает. А после операции вроде остальные проблемы улетучились. Меня больше всего волновало, как бы кто посторонний ни узнал, что у меня муж рабочий. Казалось бы — кому какое дело? Какое дело мне до того, кто что подумает о нем, обо мне? Но нет! Для меня это приобрело немыслимую важность. Глупо?

Взглянула на собеседницу, словно от ее ответа зависело что-то важное. Не дождавшись реакции, удовлетворенно кивнула:

— Глупо. Теперь я понимаю, что имел в виду доктор, говоря о побочном эффекте. Дурь он имел в виду. Вместе с морщинками пропал накопленный жизненный опыт. Я превратилась в наивную дуру. Любила мужа, но мне перестало хватать его молчаливой любви. Хотелось комплиментов, искры в глазах. Но какая искра после девятнадцати лет совместной жизни?!

***

Она долго избегала ситуаций, когда ей пришлось бы остаться один на один с Черкасовым. Он и раньше вызывал в Ире не лучшие эмоции. Теперь же, после той жуткой новогодней ночи, с ним были связаны слишком неприятные воспоминания. Слишком… Такие воспоминания не способна аннулировать никакая красота.

Периодически им все же приходилось оставаться тет-а-тет по производственной необходимости. Как ни крути, а курировать работу маркетолога должна именно она — потому что именно она занимается экономической политикой треста. Ира вынужденно принимала его в своем кабинете. Как бы ни старалась она сократить эти визиты, но иногда вопросы оказывались слишком важными и серьезными, и тогда они оставались вдвоем относительно долго.

Эти посещения доставляли море радости секретарше — будь проклят тот день, когда Ира выбила эту штатную единицу! С нескрываемым удовольствием Трегубович появлялась в дверях кабинета и с тошнотворной слащавостью в голосе произносила:

— Ирина Станиславовна, к вам Вадим Николаевич. Примете?

Ирине хотелось размазать подлую дрянь по стенке, но, как показала практика, она ничего не могла поделать: поводов для увольнения по статье та упорно не давала.

— Пусть войдет, — сухо отвечала Ира, стараясь не подать виду, как неприятны ей и Трегубович, и этот красавчик Черкасов, будь он неладен.

— У-ху, — многозначительно кивала секретарша. Мол, знаем-знаем, зачем он к вам пожаловал. И добавляла отрешенно: — Как скажете…

И уже Черкасову:

— Входите, Вадим Николаевич, вас примут, — подчеркнуто холодно, с открытой неприязнью и даже презрением.

Не успевал Черкасов переступить порог, как Ирина в спешке крутила ручки управления жалюзи. Всех принимала в приватной обстановке — плевать ей нынче на забубоны Шолика! Только при Черкасове открывала прозрачные до безобразия стены, чтобы ни один, самый крошечный уголок кабинета не оставался скрытым от любопытных глаз секретарши.