С того дня плотно закрытые жалюзи в кабинете Русаковой стали обычным явлением. То, чего не позволял себе даже Шолик, для его заместительницы стало привычным делом. Однако, что неприятно, стоило Вадиму объявиться на ее пороге, как жалюзи незамедлительно распахивались.

Атмосфера сгущалась. Что-то будет…

— Сегодня, — повторил под нос Вадим. — Сегодня или никогда.

***

Работать Ирина не могла. Но и домой идти не хотелось — там одиночество чувствовалось в миллион раз острее. Так и просидела до вечера в кабинете, спрятавшись за спасительными жалюзи от чужих сочувствующих взглядов, убивающих самолюбие пуще презрительных.

Лишь в начале десятого вызвала машину. В супермаркет заезжать не стала — аппетит ей отбили еще за новогодним столом. Кажется, в холодильнике осталось немножко кефира — хватит, чтобы не умереть до завтра.

Подъезд встретил тревожным полумраком: одинокая лампочка, одетая в металлическую решетку, горела лишь на первой площадке. До третьего этажа пробивались лишь ее жалкие отсветы. Идти было не только неприятно, но и откровенно страшно.

Еще в машине Ира достала ключи — в случае необходимости ими вполне можно обороняться. Ригельный, неудобный и острый, зажатый между пальцами в виде стилета, давал некоторое чувство защищенности.

Она уже открыла свою дверь. Уже почти захлопнула ее за собой. Но чья-то тень метнулась от стены, просочилась вслед за нею в квартиру, обхватив сзади одной рукой, обездвижив, второй же закрыв ее готовый вскрикнуть от ужаса рот:

— Тссс…

Вот он — гулко отдалось в сознании. Убийца, грабитель, потрошитель… Его звали на Новый год, а он явился в апреле. Все равно хорошо. Это лучше, чем страдать в мучительном ожидании встречи с мамой.

Сердце от страха готово было выскочить из ушей, а мозг радовался: хорошо, очень хорошо. А главное, так вовремя. Больше не будет боли…

Видимо, поняв, что жертва не собирается кричать, злодей отпустил сначала ту руку, что сжимала ей рот:

— Не бойтесь, Ирина Станиславовна, это я, Вадим. Не кричите — не надо сообщать о моем визите соседям. Включите свет, — и только после этого отпустил вторую руку.

Щелкнув выключателем, Ира увидела знакомое лицо. Вздохнула облегченно и одновременно с тем возмущенно.

— Вы с ума сошли? Перепугали до смерти. Что вы здесь делаете?

Не обращая внимания на ее слова, Черкасов снял куртку, аккуратно развесил на плечиках. Уже войдя в комнату, не то спросил, не то сказал:

— Я пройду.

Несколько мгновений Ирина, все еще скованная страхом и обескураженная наглостью гостя, не могла шелохнуться. Лишь когда шок немного отпустил, сняла плащ и, забыв его повесить, прошла в комнату.

Черкасов стоял посреди гостиной и оглядывался. Улыбнулся вошедшей хозяйке:

— Вы считаете меня слишком настойчивым?

'Наглец', - подумала Ирина. Вслух ответила не слишком дружелюбно:

— А вы?

— Я? Скорее нет, чем да. Нет, определенно нет. Думаю, мне давно следовало это сделать.

— Наглец, — уже вслух констатировала она.

Устало присела на диван. Лишь теперь заметила, что до сих пор держит в руках плащ. Усмехнулась нервно, снова повторила:

— Наглец.

Не дожидаясь приглашения, Черкасов устроился в кресле, демонстрируя, что пришел надолго:

— Что вы, Ирина Станиславовна, какой же я наглец? Я глупый нерешительный мальчишка, который слишком долго ждал хотя бы намека на позволение приблизиться. Но сегодня понял — пора. Именно сегодня. Не знаю, что сегодня произошло, просто чувствую, что вам очень плохо. Ужасно, невероятно плохо. Боюсь, если меня не будет рядом, вы сделаете какую-нибудь ужасную глупость. Непоправимую.

Он будто читает ее мысли. Неприятно, когда кто-то копается в твоих мозгах. Вдвойне неприятно, если это делает сопляк, разбивший твое счастье одним удачным жестом.

Улыбнулась натянуто:

— Ошибаетесь. На глупости я уже не способна. Последнюю свою глупость я совершила двадцать восьмого декабря. С тех пор я смертельно, безвозвратно повзрослела.

Сказала — и пожалела об этом. Теперь этот мальчишка возомнит о себе невесть что.

— Я догадывался, что ваши неприятности каким-то образом связаны со мной. Вернее, с тем вечером. Я могу как-то помочь вам?

Так и есть! Нужно срочно брать себя в руки.

— Нет, — быстро ответила Ира, подпустив в голос фальшивой бодрости. — Я не нуждаюсь в помощи, тем более в вашей. Благодарю за участие — считайте, что я его оценила. А теперь можете оставить меня в покое.

— Не могу. Я вам нужен.

Она не сдержалась и прыснула со смеху. Вот уж кто ей сейчас нужен меньше всего, так это Черкасов!

— Наглец!

— Повторяетесь, Ирина Станиславовна.

Его самоуверенность разозлила ее. Неожиданно для самой себя Ира потеряла контроль:

— Наглец! Напыщенный павлин! Самовлюбленный болван!!!

— Уже лучше.

— Индюк! Высокомерный придурок! Мальчишка! Сопляк!

— Совсем хорошо. Еще немножко, и вам станет легче.

Ира понимала, что совершает глупость. Не надо показывать ему свою слабость. Мало у нее проблем без Черкасова? Без этого Нарцисса, поломавшего ее жизнь своим повышенным вниманием. Однако остановиться уже не могла. Ругательства будто сами слетали с ее языка:

— Малолетний ловелас! Альфонс! Думаешь, я не вижу, что тебе от меня нужно? Нашел устроенную, не совсем еще противную старушонку, и присосался, как пиявка. Да, пиявка! Ты, ты… Это ты во всем виноват, это ты…

И тут ее прорвало. Всё горе, свалившееся на нее в новогоднюю ночь, все неизлившиеся по утраченному счастью, по незаслуженно умершей маме слезы, вся боль, накопившаяся внутри — всё выплеснулось на Черкасова в потоке грязных оскорблений, в брызгавшей ядом слюне:

— Гад, козел! Ты, ты во всем виноват! Ненавижу! Слюнтяй, маменькин сынок! Ты, ты! Откуда ты взялся на мою голову? Откуда взялась та дрянь? Ты, вы… Вы оба: ты и Лариска — сладкая парочка идиотов! Ты, ты…

Словно дьявольская сила подхватила ее с дивана, бросила к креслу, в котором развалился Черкасов. Она била его руками по голове, но удары получались слабыми: она едва дотягивалась до его головы. Тогда Ира стала пинать его по ногам, по коленям:

— Ты, ты виноват! Вы оба!

Видимо, удары по ногам оказались весьма болезненными — Черкасов вскочил из кресла. Воспользовавшись этим, Ира стала молотить его кулаками, что было мочи:

— Ты, ты, ты!!!

Внезапно запал пропал, будто чаша гнева опустела. Ирина растерянно посмотрела на гостя, на свои руки. Закрыла ладонями лицо и заплакала.

Теперь уже он воспользовался преимуществом. Прижал ее к себе, стал покачивать, словно убаюкивая, легонько поглаживая по спине:

— Ччч…

Он не торопил ее, не успокаивал. Просто давал выплакаться. И Ира плакала. Плакала, как малолетнее дитя, выплескивающее обиду на дверь, прищемившую пальчик.

— Ччч…

Всхлипы становились реже. Когда они уже почти стихли, Черкасов отстранился от Ирины, заглянул в ее лицо. Улыбнулся ласково:

— Уууу, макияжик-то наш поплыл, — снова притянул к себе и поцеловал.

Поцелуй был не любовный — скорее отеческий. Хотя невинным тоже не был.

Ира не удивилась. Не возмутилась. Мысль о сопротивлении даже не пришла в голову. Напротив — показалось, что именно это ей нужно сейчас. Его поцелуй. Утешающий. Несущий в себе посыл: жизнь продолжается.

Она уже размякла, готовая к большему. Однако поцелуй оказался несуразно-коротким. Можно сказать — оскорбительно коротким. Ира опомниться не успела, как почувствовала, что стоит одна посреди комнаты. Открыла глаза — а Черкасов уже выходит из комнаты. Зачем, куда? Почему теперь? Теперь, когда…

— Вадим?

Он оглянулся. В глазах — ни грамма насмешки. Лишь теплота и забота:

— Жить будете. Вот теперь я могу оставить вас в покое.

Что это? И он так просто уйдет? Да, она просила оставить ее в покое. Но ведь это было еще до того, как…

Уже громко щелкнул, открывая дверь, ригельный замок, но спустя мгновение веселая физиономия Черкасова снова заглянула в комнату: