Этим утром во всех частных капеллах мессы совершались с максимальным жаром. В атмосфере угадывались желание сосредоточенности и выстраданных молитв.

Камерленг понимал потребность в сосредоточенности и оставил своим собратьям время для того, чтобы прийти в себя в тишине. Освободил от долга являться в Сикстинскую капеллу для энного раза голосования, хотя и кончался уже третий месяц конклава. Их преосвященства преподобные кардиналы будут приглашены только на завтра к девяти утра, а в случае черного дыма после первого голосования – и к четырем после обеда.

Но у бедного Веронелли, в отличие от его коллег, не оставалось в этот день времени для медитации.

Извне, из мира за пределами бронзовых дверей, пришли тревожные сигналы, там проявляли нетерпимость к продолжительности конклава, все еще непровозгласившего имени нового папы. Сразу же после мессы, которую монсеньор Сквардзони прослушал, поскольку не очень держался на ногах, чтобы прислуживать, он сходил в государственную секретарскую – получить почту, поступившую от разных важных лиц. Главы трех государств, два короля и президент Республики сообщали Его Высокопреосвященству о тяжелых лишениях своих народов из-за бездействия духовного руководства и отсутствия того, к кому больше всего прислушивался народ их стран.

В остальных письмах все то же беспокойство: католическое общество ждет своих епископов, которым место в их приходах, «ждет и нового епископа Рима. Появилась иная угроза, – говорилось в одном из писем, – католическая Церковь теряет авторитет: нельзя молчать, нужны беседы о религии и философии высокой духовности, иначе массы людей обращаются в другие религии, например к тридцатому Далай Ламе, Тендзину Гиатсо. О его поисках новообращенных и защите тибетского народа широко оповещается, что тоже достаточно примечательно. Король одной из трех самых католических стран отмечал, что сама по себе политика экуменизма скончавшегося понтифика тоже вызывает сомнения.

Кардинал-камерленг с постели, где просматривал бумаги, присланные из государственной секретарской, перевел глаза на огромное распятие в своей комнате, чтобы в который раз рассмотреть его. Лежа на отогнутой белоснежной простыне, положил справа от себя очки.

Страдающее тело, изнуренное волнениями по поводу ночного происшествия, требовало отдыха, запоздалый сон сморил его в такое необычное время. Дневные часы почти примирили его с событиями, но эти послания украли у него покой окончательно. Чувство ответственности за схизму или разные схизмы отяжеляло его душу. Но ему обязательно надо иметь надежду. Может быть, африканскую «карту» еще можно использовать, он должен понять – кто из пастырей в той части мира достоин. Есть надежда после ночного ужаса, когда Африка открыла свою настоящую душу, что все переменится и пойдет по-другому. Задумавшись о различных гипотезах, камерленг не заметил, как куры вернулись, вошли в полуоткрытую дверь и теперь клевали что-то около, у краев его дамасского покрывала…

Кто не мог согласиться и без колебаний принять помощь кур и нетерпимо относился к их присутствию в своем жилище на третьем этаже дворца, так это кардинал из Дар-эс-Салама. Он сидел и ждал трех черных прелатов. Во время очередного долгого разговора с командиром швейцарских гвардейцев ему удалось доказать, что лучше будет, если допрашивать прелатов будет он сам, в своих комнатах. Не без угроз Келлерману, что обратится к самому камерленгу за помощью, власть которого здесь в Апостолическом дворце почти абсолютна, чтобы он своим авторитетом закрыл это «дело».

Трое монсеньоров стояли в дверях его кабинета, где только что проходила месса. Настал момент серьезного разговора, в котором он должен был обязательно сказать им о вреде, который они нанесли своим поведением духу этого святого места и этому конклаву.

– Вы представляете, что вы наделали; как вам могло прийти такое в голову?

– Ваше Высокопреосвященство, эта моя вина… хотел спровоцировать моих друзей.

– Я должен был следовать, после первого же движения…

– Но это был единственный способ заставить всех замолчать, нам бы больше не удалось справляться с их вопросами… мы были уверены, что помним весь ритуал целиком, иначе… – ответил секретарь епископа из Луанды.

– Говорите, пожалуйста, по одному, не все сразу! Здесь и так довольно всякого шума, – напал на них кардинал, заметивший вернувшихся к нему в кабинет кур, хватавших падающих со стен скорпионов.

– Говори ты, Марангу, поскольку мне кажется, что именно ты был автором этого подвига, – добавил кардинал, понизив голос.

И последовало долгое и шумное объяснение с попыткой убедить его в невинности их проделки.

И этот человек, который хорошо был знаком с секретами ритуалов и магии, взятых им из тех же древних истоков родового племени, размахнулся со всей своей могучей силой – рука просилась сама по себе, – размахнулся как бы в шутку и… Но в этом дворце он не мог себе позволить непринужденно играть в свои игры.

Здесь, в этом дворце все было иначе; нельзя было показывать свое превосходство и знание того ритма, который сидел во всем его теле: в тоне и оттенках голоса, в дыхании и шаге; в зависимости от этого ритма он мог вдруг подняться или мгновенно заснуть. Потому что то, что было в этих святых дворцах, лишало его возможности своим способом закрыть фреску «Страшный Суд», отбросив орду адских насекомых, устроившую засаду и способствующую падению Адама. Вечный выбор между Добром и Злом. Передышка в несколько мгновений – вот свобода от цепей становления и прогресса. Обряды пришли из других столетий истории, с другой части земли, далекой от Рима, где Спаситель показывает Свой Лик иначе: существовать в чистоте, вне тюрьмы прогресса, вне времени, с возможностью оказаться на несколько мгновений в вечности. И это то, что монсеньор Марангу, сопровождаемый своими неопытными помощниками, смог пробудить в каждом участнике: исступление, самозабвение, буйный танец. При этом он освобождался сам и хотел освободить других от борьбы Добра со Злом – несостоятельность слабой памяти бедного Марангу.

Прелат, рожденный в том же регионе Африки, что и кардинал, слушая строгий выговор, не отвечал, вероятно понимая глубину возмущения своего старшего товарища. Только в конце он задал вопрос, обращенный, может быть, больше к себе самому, чем к архиепископу:

– Почему Спаситель сделал нас такими слабыми?

– Потому, Марангу, что он нас сделал свободными, – отпарировал Угамва.

«Deus amentat quos vult perdere…» – прочитал поздно ночью в старом комментарии Sermons [59]Жака Боссюэ [60]кардинал из Милана Альфонсо Черини.

Эта цитата комментатора из Книги Пророка Захарии пришлась кстати. Да, это так: Бог лишает разума тех, кого Он хочет обречь на муки ада… Так случилось и в этих стенах, думал он, сидя за столом с толстой книгой в руках. Вот уже три месяца книги – несколько томов, привезенных им из его миланской библиотеки, – единственная компания, которую он предпочитает в этом заточении.

Теперь мера воздаяния – максимальная: этот дьявольский танец по всем комнатам святого дворца! Кто будет сомневаться в том, что Зло, которому удалось войти в самое сердце христианства, не победило в борьбе с Добром именно в этот момент?

И что же: изоляция от всего мира, чему, согласно традициям, следовал конклав, уже перестала быть условием мудрости и идеала? Теперь Черини понял, что его ввергли в западню эти, вызвавшие Зло, из-за его страха перед ними. Знал, что контакты с внешним миром ослаблены. Знал, что католики из разных частей мира выступают с предложением отделиться от Рима… Чувствуют, что их забывают, и больше не заинтересованы виться вокруг стен Ватикана. Стратегия Зла очень тонка: игра и ужас, лукавство и насилие, развлечение и фолия, аллюзии и произвол.