Я игнорирую валяющуюся на полу майку, которую вчера бросила, чтобы затащить Адама в постель.

Может быть, это было слишком рано.

А может, мысль о том, чтобы смотреть и трогать мой изуродованный шрамами живот его отвратила.

Эта мысль заставляет меня остановиться перед дверью. Я прислоняю голову к холодному дереву и делаю глубокий вдох. В этом все дело?

Мои шрамы отвращают его настолько, что он больше не хочет ко мне прикасаться?

Ноги трясутся от нервозности вперемешку с обезвоживанием. Я делаю еще один глубокий вдох и слышу голоса, доносящиеся из кухни.

Один голос точно Адама.

Второй — женский. Девушка?

Посмотрев на часы, я понимаю, что уже почти десять. Я не только проспала дольше обычного, но в моей квартире другая девушка, именно в ту ночь, когда я была отвергнута.

Медленно открываю дверь, стараясь не прервать беседу и не расстраиваться до того, как пойму, что там происходит.

Боже. Когда я успела превратиться в такую нервозную, эмоциональную девушку, которая помешана на мысли, что ее парень ей изменяет? Почему именно это — первое, что приходит мне на ум, когда дело доходит до Адама?

Я разочарованно выдыхаю, после чего смеюсь, из-за того, что девушка тоже разочарованно ворчит.

Так ворчать может только Келси.

Я спускаюсь вниз, не намереваясь подслушивать, но удивляясь, что она делает тут так рано в день, когда мы ничего не планировали вместе.

Ее мягкий и одновременно строгий голос заставляет меня замереть в коридоре. Я прислоняюсь спиной к стене и слышу четкие слова, верный знак того, что она зла, но старается не шуметь.

— Ты должен рассказать ей, — говорит она Адаму. — Все. Она заслужила это.

Адам печально выдыхает.

— Ты же знаешь, почему я не могу этого сделать, Келс. Доктор сказал, что любая новость может ее шокировать, затянув тем самым процесс восстановления.

— Он уже и так затянут. Она имеет право знать.

— Слишком рано.

Я слышу, как он злится на нее.

Хоть я и не могу его видеть, но готова поспорить, что его руки сжаты в кулаки или лежат на задней стороне шеи.

— Скажи ей, — ворчит она, — или это сделаю я.

— Не лезь не в свое дело, Келси. Мы сами разберемся.

Эти слова я воспринимаю как сигнал для моего выхода, потому что мне надоело слушать их разговор и не понимать о чем идет речь, так как в голове сразу рождается миллион мыслей и ни одна из них не хорошая.

— Скажешь мне что?

Я обхожу стол и, скрестив руки на груди, пристально смотрю на мою лучшую подругу и парня.

Они оба говорят, что любят меня, но очевидно скрывают от меня всю правду.

Их рты раскрываются от удивления, когда они поворачиваются ко мне.

Они оба молчат, пока я топчусь вокруг них, наливая себе кофе. Я делаю первый глоток и закрываю глаза, начиная уставать от установившегося молчания.

Игнорируя их, я залезаю в наш кухонный шкафчик и, найдя пузырек с болеутоляющими, принимаю две таблетки.

— Что такое? — срываюсь я, смотря то на одного, то на второго.

Они ничего не говорят, но Келси выглядит смущенной и опускает глаза в пол. Адам тоже не хочет или не может смотреть на меня. На его щеках виднеется слабый розовый оттенок, будто ему стыдно, что его застукали за чем-то, что он не должен был делать.

Возможно, он смущен тем, что оставил меня одну ночью голой и неудовлетворенной.

Неважно.

Я не собираюсь больше терпеть эту чушь. Не смотря на них, я ухожу из кухни.

Спустя двадцать минут я уже приняла душ и приготовилась для работы в Хука Джо, надев фирменную майку и короткую джинсовую юбку. Сегодня мне не нужно было работать, но я не хочу оставаться в квартире, задыхаясь от давления ситуации.

Спустившись на кухню, я обнаруживаю Адама за столом, пялящимся на свои руки. Келси ушла.

— Это не то, что ты подумала.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Он не поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

Я издаю ворчливый звук и сжимаю ключи в руке. Металл давит на мою ладонь, но мне все равно.

— Ты не знаешь, что я подумала.

Он фыркает. Я закатываю глаза. Мы вернулись к прежнему стилю общения. Замечательно.

— Я не сплю с девушкой моего лучшего друга, по совместительству — твоей лучшей подругой.

Мои глаза округляются. Он действительно думает, что я настолько ему не доверяю?

— Это не то, Адам. Я не знаю, что и думать. Расскажи мне, о чем вы двое говорили.

Он качает головой, по-прежнему не смотря на меня.

— Я не могу тебе сказать.

Я свожу губы вместе.

— Точно. Конечно, нет. Не дай Бог, кто-то расскажет мне, что здесь на самом деле происходит. Мы всего-то говорим о моей жизни, ничего серьезного.

Он хлопает руками по столу. Его полная кружка пошатывается и кофе проливается через край.

— Ты хоть представляешь как мне тяжело? Я люблю тебя и готов за тебя умереть. Я видел, как ты почти умерла.

Адам делает глубокий вдох и проводит обеими руками по лицу, будто пытается стереть воспоминание.

Мое воспоминание... единственное, что я хочу знать.

— Я сидел с тобой, ждал и даже не был уверен, выкарабкаешься ли ты вообще. Я не отходил от тебя ни на минуту, пока твои родители поехали в круиз, а ты не помнишь ничего хорошего о наших отношениях. Ты сидишь напротив каждый день, проклиная меня за мои ошибки... — он останавливается и делает глубокий вдох. Я не могу пошевелиться, лишь сижу, замерев, в кресле с отвиснувшей челюстью.

— Хорошего было куда больше, чем плохого, Эймс.

Я подпрыгиваю от звука его кружки, упавшей в фарфоровую раковину. Удивительно еще, как она не разлетелась на миллион кусочков, учитывая силу его броска.

— Боже! Это просто отстой! Ты не думаешь, что я сама хочу почувствовать, как сильно ты меня любишь? Вспомнить, как сильно я люблю тебя?

— Знаешь, как сильно я напуган... каждый новый день, когда ты не вспоминаешь? Боже, Эймс, мы сняли эту квартиру, чтобы начать совместную жизнь... — он машет руками между нами, останавливаясь ради нового вздоха. — Наша совместная жизнь. Ты хотела этого не меньше меня, а теперь, просыпаясь каждый день, я боюсь сказать что-то не то, боюсь что ты внезапно соберешь вещи и уйдешь, боюсь, что ты никогда не вспомнишь, как я заставлял тебя улыбаться и смеяться. Не вспомнишь, как мы занимались здесь любовью в первый раз, еще до того как обзавелись мебель. Я так боюсь, что ты не вспомнишь ничего из этого! — его грудь вздымается вверх и вниз, натягивая его майку. На голове абсолютный беспорядок из-за того, что он без конца проводил руками по волосами.

— Я люблю тебя, Эми.

Его голос звучит тише, спокойней. Я не могу ему ничего ответить и вижу как ему больно от этого. У меня в голове лишь звучат его слова: «Я сидел с тобой, ждал и даже не был уверен, выкарабкаешься ли ты вообще».

— Я люблю тебя больше всего на свете еще с того дня, как притворился, что ты умнее меня на уроке статистики, чтобы был повод остаться с тобой наедине.

Наконец-то, я нахожу в себе силы заговорить.

— Что ты имел ввиду под «ты сидел со мной и ждал»?

Замешательство проскальзывает в его глазах, и он хмурится.

—Ты слышала что-нибудь из того, что я только что сказал? Я люблю тебя, Эми. Пожалуйста, — Адам просит, умоляет меня, — не заставляй меня снова переживать тот день. Я не могу.

Протянувю руку я прикасаюсь к нему.

— Но я должна знать, что произошло. Просто скажи мне. Я не могу справиться со всей этой информацией, она меня пугает. Мне нужно, чтобы ты мне рассказал.

Адам качает головой, одной рукой проводя по волосам, а второй обхватывая мою руку еще сильнее. Напряжение между нами весьма ощутимо. Я чувствую его в воздухе вокруг нас, пока стараюсь взглядом уговорить его, рассказать мне.

Мне нужна правда.

— Ты упала, — начинает он, но потом опускает голову, качая ею в разные стороны. Он отпускает мою руку и отворачивается от меня. — Я не могу, Эми. Ты вспомнишь когда-нибудь, я знаю. Но не проси меня переживать это снова.