— Товарищ Сталин учит нас…
Мог бы и не говорить, у меня свой образ вождя, и, отвечая этому бюро, я рапортую тому!.. Я знаю, что от меня требуется. Прежде всего, правда. Этому меня и отец все время учит. В его улыбке я усматриваю спокойствие и рассудительность… Оправдать доверие — вот что главное!
— Ну, сынок?
Папа смотрит на меня с ожиданием. Я знаю, он всегда стремится к объективности. Он забывает себя ради истины и правды. Он, как вождь, который во имя дела жертвует всем личным!.. Его обаяние именно в простоте… Истины… Слов… Одежды… Мысли… И мой папка стремится быть таким же…
— Ну, Владик!..
Папа смотрит испытующе, строго, он отказывается от своих личных интересов во имя!.. И мой долг отказаться от всего мелкого, субъективного, подняться над собой…
— Ну, Владик, сейчас мы зафиксируем… — говорит Василий Тимофеевич и смотрит на меня с доброй надеждой.
Какая разница, что они там зафиксируют! Этим казенным словом он чуть не сбил меня с толку!.. Сейчас я скажу совсем по-другому… Искренне, просто… Я смотрю на отца: седые волосы — сколько он перенес во имя!.. Его пытали, но не могли победить, потому что мы все служим справедливому делу, а оно должно быть честным!.. Они молчали на допросах, и враг не мог их побороть!.. Но то были враги, а здесь — свои!.. И я скажу тихо и значительно, как… отец… как Он…
Последнее, что я вдруг вспоминаю, прежде чем открыть рот: «Ох и достанется мне от матери!..» Но я вынесу и это!.. Я все перенесу!.. И я бросаюсь как на санках с высокой горы… Или на лыжах…
Я… Говорю… Правду…
— Молодец! — поддерживает меня председатель и поворачивается к секретарю, который ведет протокол: — Значит, запишем как в проекте… Заслушав… То-то-то… Постановили то-то и то-то… И как решили — «без занесения…».
Все остальные, постукивая карандашами, ожидают окончания собрания. Потом уходят… Мы остаемся с отцом одни… Папа сидит сгорбленный, смотрит непонятно:
— Ничего, Владик…
Я чувствую, что он не слишком доволен, и сердце у меня останавливается, как будто я съехал с высокой горы на лыжах, а в самом конце упал… Опрокинулся и не могу подняться… А пана уходит, не сказав ни слова. Наверное, тоже боится мамы!..
А мать, выслушав, сказала:
— Ага, значит так?.. Пошли ужинать, мойте руки.
За столом папа пробовал шутить, обнять маму за талию, но она отстранила его руки и вздохнула:
— И как он собирается жить дальше?..
Было непонятно, о ком это она: об отце или?.. Я решил, что она думала обо мне. Потому что можно ли говорить, как собирается жить человек, проживший уже полжизни? В каких только передрягах не бывал! Из каких только ситуаций не выкручивался! И не на каких-то собраниях, а в революции, на войне! Они все закаленные и мужественные! Бойцы, которые пели: «И вся-то наша жизнь есть борьба, борьба!..» Конечно, слово «жизнь» лезло в строку, если его слегка растянуть: «жизень»… И растягивали… Время было такое!.. Борьба!.. Тут уж кто кого!.. Пока же Василий Тимофеевич папу…
Но я понимал, что председательствующий на собрании просто выполнял свой долг. Если бы партия приказала, рубил шашкой, если не нужны сабли, — словом! О долге часто мне говорил отец. В эти минуты даже у него, вечного шутника, менялось выражение лица. Будто он приобщался к чему-то высшему!.. Отрекаясь от всего случайного, что, разумеется, не может быть долгом. Странно только, что вызывающий такие сильные чувства долг требовал отречения от чувств!.. От всяких. От всех… К знакомым… Родственникам… Друзьям… Соседям…
Наш сосед (по дому, в котором мы проживали при угольном тресте) Адренс должен был считать высокой честью то, что его «спарили» с занимающим более высокий пост в нашей угольной иерархии, то есть с моим отцом. Я же думал, что, наоборот, нам повезло. У Адренса был сын Юрка, удостоивший меня своей дружбой. Он был на целых два года старше, знал многое такое, о чем я и не подозревал (особенно о женщинах), к тому же семейство его было подлинно интеллигентным. Моим родителям в этом смысле нечем было гордиться — интеллигенты в первом поколении. Мамин отец, мой дед, был до революции пожалован в личные дворяне за храбрость — полный Георгиевский кавалер. Но выходца из цыганских степей, «безбатченка», не могли уважать коллеги — господа офицеры, а после революции — товарищи по классу: рабочие и крестьяне. Единственным человеком, выдвинувшимся в жизни, был мой отец, он же — самый образованный. Но и его акции стремительно падали, дружить с нами мог лишь человек, не претендующий на равенство в табели о рангах (в те времена мне вспоминались разговоры папы о том, что мы осуществляем великий лозунг о равенстве и братстве). Таким человеком, к тому же подлинным интеллигентом был, по моим представлениям, отец Юрки Александр Иоганнович Адренс.
И вот однажды, отправляясь на день рождения к Юрке, я как бы случайно захватил с собой ключ от нашей квартиры. Может, просто забыл сунуть в условленное место под крыльцо, а может… Знал, что наш пес Малик встретит родителей и приведет за мной. Так и вышло. Малик, небольшая собака с черным пятном на белой морде, встретил отца на крыльце. Он сидел, протянувши задние лапы сквозь передние, на кончике. Увидавши отца, вскочил, завертел обрубком хвоста и повел прямо к Адренсам.
При появлении соседа Александр Иоганнович ничего не сказал — воспитанный человек! Только плотно сдвинул широкие брови. Мне эти брови, срастающиеся на переносице, нравились. Казалось, что это от аристократического происхождения. Предки Адренса были чуть ли не немецкие бароны. Отец особого значения этому визиту не придал, выпил рюмку легкого вина, взял ключ и убежал, подпрыгивая, как всегда, на ходу. То, что днем он крепко покритиковал Адренса на каком-то собрании, не вызвало никаких ассоциаций ни у папы, ни у Адренса.
Однако вскоре раскрылось, что у немца Адренса имеется и другая фамилия — Матюшенко. Сросшиеся брови, оказывается, принадлежали русскому штабс-капитану царской армии! Ну а если человек по каким-то причинам скрыл свою фамилию, он может оказаться и вредителем, и диверсантом, а уж врагом народа обязательно! На других шахтах такие вредители, судя по прессе, действовали вовсю. До нас пока не доходило, но, возможно, благодаря тому, что наши ВРН маскировались особенно тщательно. У товарища, написавшего письмо куда следует но этому поводу, возник и вопрос о моем отце: случайно ли он оказался в гостях у Адренса, да еще в тот самый день!.. Одной рукой, значит, критикуем, а другой!.. Другой мой папа держал рюмку, только и всего!.. Но в те поры, когда благодушию приходил конец, всякая деталь требовала обобщения. Если член партии, выступая против белого специалиста — а он уже, естественно, стал белым, — ходит к нему в гости и пьет с ним горькую, то он типичный двурушник!.. Двурушничества, потери бдительности плюс рассказывания антисоветских анекдотов будущему Павлику Морозову было вполне достаточно, чтобы отец положил свой партбилет. Тем более что вскоре само время подтвердило справедливость приговора: Адренса взяли. Я знал, что папа был у бывшего начальника отдела, бывшего белогвардейца, бывшего немца всего один раз, и чувствовал себя действительно Павликом Морозовым. И может быть, не случайно отец рассказал мне смешной анекдот:
Два «толкача» приезжают в командировку, не могут получить места в гостинице, и тогда один из них говорит:
— Я сын Павлика Морозова!
И получает номер люкс.
Этот анекдот рассказывали сперва шепотом, потом в голос. Папа сразу — громко. Может быть, хотел намекнуть, что я не его сын, а этого!..
Не желая, не ведая, я совершал предательства! Одно за другим, и, как мне тогда казалось, сам заработал титул «сын двурушника». Но что это в сравнении со званием «сын врага народа», которое тотчас же повесили на Юрку! Все знали, что сын за отца не отвечает, никто и не требовал, чтобы Юрка отвечал, и все-таки: нет дыма без огня! Каким поленом в этом костре мог быть сын бывшего белогвардейца, о чем он, в сущности, даже и не знал? Но дым полз по коридорам, по проходным дворам, которых в те поры было множество, а значит, всегда имелась возможность избежать неприятной встречи. Даже титула «первый по силе» Юрка вскоре лишился: никто не хотел «стукаться» с сыном… Один я. Как «второй по силе» (благодаря тому же Юрке, который уступил мне в поединке добровольно-снисходительно). Я вызвал Адренса-Матюшенко на смертный бой. Но «стукалок» не получилось. Все считали, что я подыгрываю противнику. Это было лишь наполовину справедливо: Юрка по-прежнему был сильнее меня. Вскоре, когда подошел срок вступать в комсомол, я был единственным, кто считал, что Юрке стоит пойти. Пусть только посмеют отказать! Но все остальные знали, что «посмеют», и Юрка никуда не пошел.