— На Владика… — растерянно сказала мама, — из-за такой чепухи!

— Вот именно. Пострадал из-за любви!..

— Что тут смешного: какая разница, за что человека будут вешать? — горевала мать.

— Ну уж так прямо и вешать! Мы еще поборемся! — смеялся Телегин. — Поборемся, а, Владислав?

«Поборемся»! Раньше, до войны, все представлялось ясно и четко. В книгах. Кто надо «выходил» на кого надо. Одни возглавляли, другие выполняли. Но кому я должен подчиняться: Телегину? Служить у немцев. Не бояться показываться на таких людских сборищах, как юбилей Шевченко. Потому что уверен: наши не вернутся. Теории у него враждебные. И вместе с тем он мне симпатичен. И, кажется, искренне желает помочь. Мне бы только вылезти из этой ситуации, а лезть в другую я уже не стану.

— Что вы! Какая борьба? С кем?

— Игорь! Я вас не узнаю. Вы губите парня, куда-то зовете, а ему нужно сидеть тихо, не высовываться. Сами говорили! — мама умоляла, заклинала.

Уже высунулся. Вот еще четыре доноса, — говорил Телегин, и все холодело во мне.

— Господи, за что же это? — мать протягивала руки к Игорю как к богу.

— Ага, вспомнили господа! А доносчик неверующий — он бога не боится…

— В конце концов добьют! — сокрушалась мама и ломала руки.

— А господь? Я-то его не отменял, а дело в моих руках. Раз — и нет доноса! — он рвал бумажки у нас на глазах.

— Вы это сделали! Чем мы вам обязаны, Игорь? — мать противно суетилась. А Телегин смотрел на нее с лукавинкой и возражал:

— Скажите, есть у вас два-три друга, которые просто так, бескорыстно, что-то вам сделали? Есть?

— Есть больше. Но вот же: друзья написали донос! А потом еще четыре. Время такое… — мать махнула рукой.

— Значит, говорите, неподходящее время? Верно, неподходящее! И все-таки вот они — бумажки! Значит, человек и в самое неподходящее время позволяет себе! А это и есть господь! Только что я рассуждаю? Некогда. Нужно идти, творить божьи дела! — Телегин поднялся со стула.

— Выпили бы чего на прощанье, Игорь? — спросила мать и полезла за бутылкой с остатками шнапса. — Не откажетесь?

— Эх, грехи наши тяжкие! Не могу отказаться. Так мерзко на душе после всего этого! — он показал на обрывки доноса. — Один мой добрый знакомый снискал всеобщую ненависть тем, что делал добрые дела: и зверь-то он, и изверг, и антихрист! А человек просто знал, что иначе будет еще хуже, и отдавал такие приказания, что у людей волосы дыбом вставали. А еще врач! Я-то в курсе дела, ну и кто про него ничего не знает, что может подумать? То-то! А вы говорите: не пить!

— Мы ничего такого не говорили! Упаси бог!

— Не клянитесь всуе! Не говорили, так думали. Какая разница. А я пью. В такой мрази копаться, как… — он не договорил и вылил в себя водку.

— …божьи человеки… — подсказал я.

— Ага, справился. Выступаешь? Да, выступаешь? — Телегин весело наскакивал на меня, будто мы с ним играли. — Ничего. При мне можно. Ты только соображай, при ком можно, а при ком нет!

— Он не будет! Он вообще теперь никогда больше… ничего! Ни при ком нельзя, запомни, Владислав!

— Ну полноте, Лидия Степановна, эдак человека совсем загубите! Пойдем, Владик, поговорим о странностях любви! — он махнул рукой, чтобы я проводил его.

Он шел молча, не теоретизировал, только чему-то улыбался. И я вспомнил, как он обнимал мамины полные колени, когда она стояла на подоконнике. Почему-то «это» всегда связано у меня с отвратительными вещами? Тетя Валя и тот гнусный тип, который над нею издевался. Я чувствовал себя так, что меня стошнило. А она даже и не знала об этом и удивилась, когда я пришел ее провожать… И кивнула мне на прощанье как ребенку! А я уже не ребенок. Должен понять: что хочет Телегин, Кто он такой? Раньше все было ясно: этот положительный, а тот отрицательный. А теперь, кто какой, не поймешь. Все в крапинку, полосатенькие. Вот идет впереди меня по коридору пошатывающийся человек: шнапс дает себя знать. Только что толковал о боге, в прошлый раз — о крови. И его можно понять: он пострадавший. И еще спасает меня! От любви к маме? Но сегодня он на нее, кажется, и не посмотрел. Останавливается, прислушивается, спрашивает:

— Никого нет? — и показывает на соседнюю дверь. Я замираю. Он что-то хочет сказать тайком от мамы.

— На менке.

Действительно, те, кто въехал в комнату тети Вали, такие же бедные, как мы, тоже побираются по селам. Я не могу их ненавидеть, хотя каждый раз вспоминаю, что в той комнате жила тетя Валя. Видно, мне никогда ее не забыть.

— Вот что, малыш: мог бы ты забежать ко мне на службу?

Он увидел, что я заколебался! Смел ли я соваться в пасть зверя после того урока, который он же мне и преподал?

— Ты обо мне дурно думаешь?

— Что вы, Игорь Яковлевич?

— Думаешь. И это справедливо. Заслужил. Да, брат! Люди начинают с самыми наилучшими намерениями, а получается черт знает что! Но бывает, к счастью, и наоборот, так что ты ко мне приходи. Не сразу, нужно чтобы мамка успокоилась. Ей ни гугу! Женщинам не нужно знать всего. Это им мешает жить. Их беречь надо. Понял, малыш? — Он махнул рукой на прощанье и вышел в темноту, словно нырнул в холодную воду, — щупленький, хилый.

Когда я возвращался по коридору, мне казалось, что тазы и корыта, развешанные по стенам, гудят! Звенело мое сердце. Я ждал такого разговора — и вот дождался. Когда совершенно потерял надежду! Конечно, страшно влезать в такое дело — сколько виселиц я уже повидал!

Впрочем, что он мне сказал? Ничего такого не сказал. Может, я опять все придумал? Нежизненный, нереальный тип! Куда мне ввязываться в такое дело? Пока дошел по коридору до своих дверей, я трижды готов был забыть разговор с Телегиным, чтобы никуда не ходить, и трижды решал: пойду!

— Что тебе сказал Игорь? — набросилась на меня мама. — Ты должен понимать, что Телегин не такой простой человек, как тебе кажется. Ты вообще не умеешь понимать людей: уши развесил! Ты слыхал его рассуждения? Циник! Не веришь матери? Он тебя уговорил, убедил. Ты за ним побежишь, как дворняжка. Такой уж человек у меня сын: погладь его, он и завиляет хвостом! Весь в отца!..

— Мама! Ты совсем как Колька. Будешь говорить: нежизненный тип?

— А что, жизненный? Можно подумать, что ты знаешь, кто такой Телегин. Хорошо, я тебе все расскажу. Не хотелось, но что поделаешь. Придется. Ты помнишь, как он женихался к твоей матери? Да, да, пусть тебя это не смущает — женихался. Ты уже взрослый и должен все знать. И вот, только в город вошли немцы, а он уже женат! Ну, можешь ты себе представить такую метаморфозу? Просто в голове не укладывается! И кто, ты думаешь, она такая? Фифочка. Люди говорят, что и при немцах ходит расфуфыренная. Конечно, твоя мать в рваном тряпье, а он — сотрудник бургомистрата! Не ровня!..

— Мама, ты же не отвечала на его женихания. Ведь есть папа!.. Это же мы Телегину тут расписали как по нотам, но ты же знаешь: он есть. И тебе не нужен никто другой. Ты сама говорила!..

— Да, не нужен! Но что за человек такой? Двуличный! Ему нельзя верить, я тебя и предупреждаю. Он способен на все. И эта его фифочка: люди говорят, что она прижила ребенка неизвестно от кого, а он — Игорь — взял все на себя. Представляешь?

— Может, он просто хороший человек, мама? Порядочный!

— Хороший? Да? Но у этой фифочки где-то есть муж! И что он себе думает, этот Телегин: законный супруг вернется, а его жена замужем! С первым она зарегистрирована в советском загсе, со вторым в бургомистрате! Одно аннулирует второе? А что он будет делать, если наши придут: служил у немцев! Хотя и по культуре… Представляешь?

— Представляю! — сказал я. Мама говорит: «Если наши придут!» Раньше она отмалчивалась, когда об этом заходила речь.

— Значит, ты все знал и молчал? Слушал, будто только что на свет родился! Игорь тебе рассказал?..

— Ничего он мне не рассказал. Кто эта фифочка?

Слова у мамы: профурсетка, фифочка.

— Не знаю! Фифочка!

Я молчал. Не мог же я рассказать матери о намеках Телегина. Мама не одобрила бы! Я и сказал как можно спокойнее: