— Где, при каких обстоятельствах — не скажу. Может, еще дома, в Белоруссии? Теперь милиции не имеется, так что концы в воду! А война при чем? Все на войну спихивают, а есть и мирные опасные профессии. Я такие люблю, чтоб риск, раз-раз и в дамках! Иначе жить скукота. Так что, считай, не красноармеец я, а контуженый! Загадка такая. Было у шофера три брата, а у тех — только по два. Как это может быть? Не знаешь? Так я скажу: шофер — сестра! Понял?

Нашу команду привезли на кладбище за Лысой горой, на краю которого было много немецких могил. Здесь мы и остановились.

Писарь, который принимал команду, пошутил на тему о том, не много ли русских лежит в больницах и не нужно ли их «разредить слегка». И он показал пальцем — «пу-пу», словно в руках у него был автомат. Глазунов ответил, что эти вопросы, кого и когда «пу-пу», его не касаются, и отбыл.

Нам раздали лопаты и приказали раскапывать могилы. Двойнин решительно всадил свою лопату прямо в могильный холмик. Трунов ковырялся в земле вяло и ворчал себе под нос что-то вроде того, что думал я сам: «Нас сейчас в эти могилы и уложат». Но немцы на нас не смотрели. Они расстелили на ящике какие-то синие бумажки, а писарь вынул вечное перо. Вскоре лопата Двойнина коснулась чего-то твердого. Он остановился и перекрестился. Остальные тоже перестали копать.

— Давай-давай! — заорал писарь. — Копайте, пожалуйста! Нох вайтер!… — И жестом показал, что нужно поддевать лопатами крышку гроба, которая выступала из земли. Никто не решался начать, тогда Трунов ударил лопатой о землю и крикнул:

— Ну, гады косопузые, держись: налечу — растопчу! Раз-два и в дамках!..

— Ты, слышь, парень, не балуй! Оно конечно, покойник, не человек… — тихо сказал Двойнин.

— Хотя и немец… — добавил Полетаев.

— Хальт! Хальт! Помалу-помалу! — кричал писарь, показывая, что нужно осторожно счищать землю с крышки гроба. Кадык его прыгал в морщинистой сумке шеи. Остальные немцы выглядывали из-за наших спин, но к могиле не подходили, будто сапоги у них прилипли к глинистой земле.

— Что ж оно будет? — испуганно спросил Шишов. — Смердит же, господи!..

Тут, то ли оттого, что доски совсем расползлись и мертвец обнажился перед нами, то ли от солнца, которое светило прямо в распоротую могилу, из нее пошел дух. Теперь уже и на слизь, облепившую доски, смотреть было трудно: во рту копилась слюна, набряк язык, в скулах вздувались желваки, как нарывы. Я видел, что и другие сглатывали слюну, не решаясь сплюнуть.

И тут совершенно трезвый голос немца остановил меня:

— Плоха копайт! Полезайт тюда…

Он показал мне на яму.

— Туда?

— Натюрлих! — сказал немец. — Там не есть инфекцион… Гумми…

Он совал мне резиновые, какого-то мертвенно желтого цвета перчатки. В них был воздух, и поэтому некоторые отростки торчали как живые пальцы. Я не знал, что делать: брать или не брать?

— Пан, не тронь мальца, — глухо сказал за моей спиной Двойнин. — Я этого дерьма вволю насмотрелся. Меня не стошнит. Все одно грешник, мне и лезть.

— Никс! Никс! Ду — копайт! Малеца имеет тонкий пальцы. Хорошо будет щупать, — и он сделал жест, словно считает деньги.

— Ничего, ничего, — подтолкнул меня немец с бумажками. — Нур информацион[23].

Я глотал тяжелую слюну, кивал, не представляя себе, как полезу туда, в могилу. Меня тошнило уже от одного вида разрытой ямы.

— Грамотный карашо? — немец показал мне бумажку, на которой были нарисованы какие-то схемы и написаны слова в графах. Нарисованные зубы я заметил сразу. — Гольд — понимаешь?

Я кивнул головой: «Понимаю. Вынимать золото будем, что ли?»

Нет, оказывается, я должен был говорить немцу, какие зубы гольд, золото, какие — металл, каких вовсе нет. Это если на шее у мертвеца не обнаружу медальона. На немецких солдатах были медальоны с личным номером и номером части: овальные кусочки алюминия, разрезанные по осевой линии черточками. Когда немцы хоронят своих солдат, они разламывают медальоны пополам, одну часть оставляют на покойнике, вторую отсылают в тыл, родным. Сейчас их интересовали те, у кого нет медальонов. Когда хоронили, землю долбили неглубоко, клали как придется — ситуация в момент захоронения была, очевидно, неспокойной.

Я быстро бросил лопату и начал натягивать резиновые перчатки. Они липли к рукам, не пускали пальцы внутрь.

— Чего скис? — бросил мне Трунов. — Не тяни время, полезай.

Он-то зачем меня торопит? Я глянул на него и увидел, как он судорожно глотает слюну — тоже борется с тошнотой.

— Полезай с богом. Нужно. — Полетаев стоял опершись на лопату и смотрел в сторону.

— Не гони, успеет надышаться. Ты-то привычный, а он еще как перенесет? — кряхтел Двойнин.

— Соображай, что говоришь, голова! — цыкнул Полетаев.

— Давай, ты, не у мамки при цицке! — уже зло сказал Трунов, и я понял, что нужно лезть. Земля тихо осыпалась под ногами, и мне пришлось сгребать ее с трупа руками.

Первому черепу, слава богу, не пришлось смотреть в зубы: на покойнике болталась веревка с медальоном. Точнее, половинка. Я отрезал веревку куском стекла и передал наверх металлическую пластинку. Потом немцы спустили мне лезвие бритвы, и я уже быстрее резал веревки на медальонах, даже в перчатках стараясь не коснуться трупов. Но вот попался покойник без опознавательного знака: пришлось взять череп в руки. Я коснулся первого черепа, первого трупа — и пошло! Ребята вскрывали, разворачивали землю, и я приступал к делу. Немцы сверху командовали, будто мебель грузили: «Кантовать, переворачивать, доставать вещи из карманов. Шнель, шнель, шнель!»

Я прыгал в могилу уже без прежнего отвращения: только набирался кислорода, как перед нырком в воду. Копался в крошеве тряпья и костей, искал медальоны, проверял зубы, диктовал писарю, какие есть, каких нет, а какие «гольд». Золотые зубы они забирали. Один из немцев аккуратно складывал их в сумку.

Странно, но я словно одеревенел. Я даже на руки свои в резиновых перчатках смотрел как на чужие. Желтые, мертвенные пальцы разрывали землю, нащупывали железную пластинку, очищали ее от грязи, отдавали наверх, немцам. Я только иногда боялся, что пластинка вдруг выскользнет из моих рук и упадет вниз. На мое лицо. Раньше не мог даже в шутку слышать о мертвых. По вечерам в пионерском лагере рассказывали страшные сказки. Йоц Розенбаум повторял одну и ту же — про человека, которому отрезало трамваем ногу и по ночам покойный являлся в трамтрест и утробным голосом требовал: «Отдай мою ногу!» При этой Йоц хватал кого-нибудь из нас в темноте за пятку. И все смеялись. А я с ужасом думал, что и за мою ногу он тоже может схватиться…

Теперь я сам хватал покойников. Голова гудела, словно от наркоза. Я уже ничего не боялся. Не думал. Не соображал.

Наши копали ровно, дружно. Немцы все аккуратно проверяли — сделают русские что-нибудь не так, и какая-нибудь «мутер» потеряет память о сыне. Они работали. Просто работали. Дисциплинированно и точно. И мы тоже. А когда уставали, писарь смотрел на нас внимательно и делал вид, что перепроверяет что-то в бумажках. Он уже знал наши имена и обращался ко мне: «Аккуратик, Владик! Нох вайтер. Повторять, Владик!» Но когда подходило начальство, он снова кричал мне «Иван!» — И ставил ударение на первом слоге. Он следил за всеми и, заметив, как вяло копает Трунов, кинул: «Фауле пильц». А про Двойнина сказал: «Карашо копайт». Значит, понимал, когда что сказать. И Трунов все понял, потому что зло рявкнул:

— Моя бы воля, я бы их не так поковырял! Раз-раз и в дамки!

— Помолчал бы ты при могилке… — отозвался Двойнин.

Сдержанный Шишов проворчал:

— И верно, чего уж тут считаться!

— Да? Я, может, через гэтих гадов год по госпиталям провалялся! Гэто ты в учет не берешь?

— То совсем другое… — примирительно сказал Полетаев.

— Что другое, что другое? Может, мне лучше в могиле гнить, чем так жить! — горячился Трунов.

— Ню! Ню! Ню! — возник за их спинами писарь и заморгал белесыми ресницами. — Нужен бить разумний! Гомо сапиенс: понимаешь?