— Вы всегда такой, Григорий Иванович?

— А какой, Любовь Батьковна, такой? — игриво спрашивает Трунов. Так он и с Федосьевной разговаривал, и с Диной…

— Ну, заслуженный? — Любка тоже играет!.. — Заслуженным мы, к примеру, завсегда стелем на кровати. Почетное место!

«Завсегда», «к примеру» — издевается она над героем, что ли?

— А вы лично сами? — заглядывает Трунов в глаза Любке по-собачьи.

— Лично я — на сундучке, Григорий Иванович, как человек ординарный, не заслуженный…

Трунов снова смотрит на меня: не понимает, что происходит. А я, кажется, начинаю понимать…

— Так зачем же, если кровать широкая, позволяет? Верно я говорю, Владик?.. Вот и Владик говорит…

Гришка расписывается за меня, даже не выслушав, а я молчу, что я могу сказать?

— А Владик со мной… По старой памяти…

По какой это старой памяти?.. Этого ж не было в той, прежней жизни! Но Любка командует:

— Пошли!..

— Жаль… А то хорошо было бы… — скулит вслед нам Гришка и обращается к Оксане Петровне: — Разве не так, мамаша?

— Не знаю, не знаю, Любовь взрослая… — отвечает Ковалиха и удаляется за ширмочку, где она, согласно собственному признанию, проживает — в комнате, и из нее ни на шаг!.. А мы с Любкой — в коридоре… Она берет меня за руку. Рука у нее шершавая и твердая… Теперь я начинаю всерьез опасаться… Что я за мужчина, на самом-то деле!.. Так, мальчишка!.. Что я знаю — историю с тетей Валей?.. Из соседней комнаты. И может быть, опять ворвется немец, и как тогда — обойдутся без меня… Любке виднее, девушки раньше нас взрослеют!..

В темном коридоре я, тем не менее, искал руками Любку… Искал и боялся найти… И вместо Любки напоролся на что-то холодное, металлическое…

— Примус… Это у вас примус?

— Да, примус. Не бойся, он не горячий…

В любимой книге нашего детства «Республике ШКИД» ребята встречают учителя, задающего такие вопросы с такими же ответами. «Это у вас кровати?» — спрашивает учитель, он такой же «кунэлэмэлэ», как я… «Да, это у нас кровати, и мы на них спим…» — хором отвечают ученики…

Раньше я сострил бы что-нибудь. Вроде объявления: «Дамочкам с узким горлышком керосин не продается». Раньше! Раньше я просто болтал, а сейчас нужно что-то делать. Она отказалась от Гришки, а я…

— В «Просвите» керосина не дают?

Я уже знаю, что дают в «Просвите», но спрашиваю…

— Не говори глупостей…

— Извини… Можно я еще спрошу?

— Про керосин?

— Нет. Про лейтенанта…

— А? — в голосе Любки разочарование. А что, если я только и могу, что говорить? Я дрожу от ожидания, от страха…

— Тебе холодно?

Почувствовала!

— Просто я сижу на чем-то железном.

— Сейф…

Любка пошарила возле меня рукой, как будто хотела убедиться, что я сижу на сейфе, и положила свою руку на мою…

— Мать из домоуправления при эвакуации притащила…

Она щупает не железный ящик, а меня…

— З-зачем?

— Хранить подпольные документы.

Мы теперь знаем кое-что о подполье… Совсем не то, что думали… А мы здесь, сегодня, с освобожденным Труновым — подполье или нет?

— Моя месяц искала, кому бы сдать двадцать пять тысяч казенных денег… Сидела на них… И я тоже не мог отойти…

— Ладно, ладно… — прерывает меня Любка и продолжает шарить по моему телу… — Не оправдывайся. Пошли!

— Куда?

— Где всегда…

Где мы всегда с нею или где они всегда, а я впервые?.. Не опозориться бы!..

Она ведет меня туда, где мы сиживали с нею до войны. На широком подоконнике, где умещались оба… Здесь я как-то набрался смелости и протянул руку… Тогда она изо всех сил шмякнула меня по кисти… Тогда… Значит, помнит?.. И надеется… Что на этот раз я не отступлю… Что у меня как у нее!.. Было… Ничего у меня не было!..

Любка заталкивает меня в нишу, ту самую… Укромную… Сюда никто не заглядывал… Тихо… И отсюда не выскочить… Она так прижалась ко мне своими губами, что не оторваться… Мы тремся друг о друга скулами, желваками и ничего не говорим… Мы столько не виделись, не разговаривали. И сегодня Гришка мешал!.. Наконец мы одни! И опять не говорим…

Не лучше ли отдаться Любкиным проворным рукам: женщины раньше взрослеют — она знает, что делать… А мое дело пока плыть… Куда — не знаю, но плыву… И вырываюсь куда-то ввысь!.. Это Любка срывает с меня куртку… Ту самую… Из кусков разной материи… С кокеткой… Когда-то ужасно модную…

А рубашку я сбрасывать не собираюсь!.. Холодно, зачем же сидеть на холоде без сорочки?.. И потом — щекотно, когда ее сдирают… А под ней майка, рваная-рваная, я одевался сегодня для другого… Не для этого же!.. Но то, другое, кончилось… И хорошо кончилось… Так что я имею право!..

С майкой пронесло в этой темноте!.. А вот кальсоны!.. Мои мальчиковые кальсоны никак не держатся на впалом животе, и приходится завязывать их толстым узлом… Любка рвет его пальцами, и я не знаю: хочу ли я, чтобы она поскорее развязала… этот узел… И освободила меня совсем… Вертит в руках, как мама ребенка: женщина всегда старше!..

Странно: стою совершенно голый, где-то внизу валяются мои штаны и прочее, а мне не холодно… Меня бьет лихорадка, но не от холода… Мне не холодно, мне даже жарко!.. Нет сил, чтобы как все… Как рассказывали… Кто знает!.. Колька, например!

Колька в сто, тысячу раз сильнее!.. Он… Как он рассказывал! А я даже не знаю, как приступить!.. Хохмачом был, хохмачом и остался!.. Но шутки сейчас совершенно ни к чему!.. Я как цветок… опадаю на ее руки… Цветок — головастый цветок с тоненьким-тоненьким стебельком…

Она сама обнимает меня… Берет в свои горячие руки… Она ласкает меня, поскольку я сам… Не знаю… Не было у меня!.. А она — опытная… Пусть она сама!.. Ласкает… Хотя это значит, что она ждет?.. А что я могу!.. Цветок на тоненьком стебелечке!..

От ее горячих рук я как будто расцветаю… Постепенно… Не сразу, но рас-цветаю!.. Я почти голый, но и она как-то незаметно обнажила грудь!.. Она прижимает мои ладони к этим горячим как уголья комочкам… Я сжимаю пальцы… Потому что нужно что-то делать… Она слегка сжимает меня своими нежными пальцами, и я весь трепещу!.. Какие у нее волшебные руки!.. Все вертится перед глазами!.. Черное и золотое… Золотое и черное!.. Сталкиваются со звоном… Как тогда… Тетя Валя, ах тетя Валя!.. Черное и золотое… Но уже, кажется, на самом деле… Хотя тоже — в воображении, где плавают круги… Черное и золотое… Это невозможно выдержать!.. Взлетаю!.. Лечу!.. Белое матовое пятно растекается перед глазами… Я падаю… Без сил…

Она обнимает и шепчет:

— Ну!.. Ну же…

А я как цветок, огромный и тяжелый на тонком сухом стебле…

— Ну не надо…

Я стою перед нею голый и пустой — все растворилось, куда-то исчезло, источилось… Мне бы прикрыться… Потому что сейчас начнут осматривать… Хватать грубыми руками… Вег! Не надо на меня смотреть, не надо хватать!.. Скорее: вег!..

— Ничего не надо…

Наверное, глаза у Любки сухие, жесткие…

— Я… Я какой-то!.. Я не такой…

Она отзывается глухо и скорбно:

— Нет, это я!.. Это я не такая!.. Я иногда смотрю на твою открытку…

— Сохранилась?

— Дурачок, конечно!.. В сейфе… На самом дне…

Это не шутка?

— С драгоценностями?

— Какие у нас ценности!.. Одна открытка. Остальное сменяли… На харчи…

Всё поменяли: разве только харчи?.. Ничего не осталось!.. Я стою перед Любкой, а перед глазами почему-то пес Малик в луже, которая растекается вокруг…

— Ах, господи, война!..

Я глажу ее по голове, по лицу… Щеки мокрые — она плачет!.. Я опускаюсь перед Любкой на колени и тоже… Мы оба истекаем нежностью, слабостью, жалостью…

— Ничего, Любка, ничего!.. Ничего, моя…

Я знаю, что не моя… И она знает…

— Уходи… И приходи после…

Я не спрашиваю когда… Должно быть, после войны.

До утра мы с Любкой сидим рядом, прижавшись друг к другу. Я тихонько дремлю, положив голову на ее плечо. Постепенно темнота вокруг размыкается… Появляются просветы… Берег моря, на который наплывает, наплывает волна… Я качаюсь на этой зыби словно полый предмет, который вода легко держит на себе… Я качаюсь вместе с волнами… Туда-обратно… Туда-обратно… Это не опасно — берег вон он, рукой подать!.. Колышется волна, плаваю и я с нею… Туда-сюда… Туда-сюда… Я почти весь на поверхности, под солнцем… И все-таки та часть, что наверху, — начинает мерзнуть… Мне уже надоело болтаться на волнах, я хотел бы ухватиться за берег и вылезти на песок… Распластаться на солнышке и наконец перестать качаться: туда-сюда, туда-сюда!.. Я хватаюсь за берег окоченевшими пальцами и никак не могу ухватиться… Потому что качает: туда-сюда, туда-сюда… И волна относит меня от берега, который только что был совсем рядом. Как будто не море уходит от берега, а берег от моря… А волны все сильнее и сильнее!.. Только что была зыбь, почти штиль, а теперь бросает с силой… Боязно немножко, но вот волна швыряет меня на берег, и я кладу свою голову на песок… Можно расслабить шею — она устала от напряжения: не так-то просто держать голову над водой, даже в этом мелком море…