Такой концентрации могущества, сплава денег с военной мощью Америка еще не знала. Это было соединение первой экономики мира с мобилизованным, технически грамотным населением. Индустриальный тыл снабжал фронты неисчерпаемыми запасами. Вчерашние квалифицированные рабочие в униформе были обязаны приложить эту колоссальную силу для достижения конкретных задач. Армия, не знавшая отчаянных дней отступлений и поражений, излучала особое чувство, что "все достижимо". Тысячи грузовиков везли снаряжение и боеприпасы к фронту, тысячи самолетов планомерно бомбили свои цели, размеченные по квадратам. Опыт второй мировой войны у американцев в результате получился особым. Самая рациональная манера ведения боев предполагала самое рациональное решение всех прочих задач, порожденных войной, в том числе и задач дипломатического характера.
И когда полтора миллиона американцев начали в июне 1944 года высаживаться со своих английских баз на европейский континент, американская дипломатическая машина, руководимая Рузвельтом, приступила к задаче реализации новых возможностей в Европе, к определению нового соотношения сил среди союзников, к подготовке совершенно нового - послевоенного - мира.
Президент Рузвельт, для которого наступили решающие месяцы его гигантской попытки переделать силовые основания мира, с волнением ждал новостей из Бретани. Он был в это время неподалеку от основанного Джефферсоном Вирджинского университета в Шарлотсвилле. Все, кто находился рядом, отмечают колоссальное напряжение, отражавшееся на его лице. Его руки заметно дрожали. Рядом с кроватью лежал молитвенник. Вскоре после получения первых сообщений о готовности войск сделать бросок на континент он вернулся в Вашингтон. Американцы услышали по радио его взволнованный голос. Рузвельт предпочитал не распространяться о предстоящих действиях в Северной Франции - благо события на итальянском фронте дали другую тему: пал Рим. Одно из трех звеньев "оси" начало выходить из войны. Говоря о поражении Италии, Рузвельт думал о предстоящем "Оверлорде", ему нужна была победа именно здесь, на кратчайшем пути к Берлину. Вечером первого дня высадки, после беседы с двумя сотнями журналистов, Рузвельт призвал по радио страну к молитве - "за наших сыновей, гордость нашей нации... Дай силу их оружию, крепость их сердцам, неутомимость их вере... Враг силен. Он может отразить наши войска. Успех может прийти не с желаемой быстротой, но мы будем наступать снова и снова". Рузвельт призвал американцев верить в успех "сплоченного крестового похода".
Накануне высадки в Нормандии генерал Эйзенхауэр, сидя в трейлере перед двумя телефонами (зеленый соединял его с Даунинг-стрит, 10, а красный - с Белым домом), написал два варианта обращения к миру. Первый, ставший знаменитым, начинался словами: "Мы накануне великого крестового похода...". Второй вариант начинался так: "Наша высадка в районе Шербура - Гавра не дала желательных результатов, и я отозвал войска...". По прошествии времени странно думать о возможности поражения англо-американцев с их многомиллионной армией, полным превосходством в воздухе и невероятными по масштабам припасами. Но тогда, накануне операции "Оверлорд", все было далеко не ясно.
Рузвельт благодаря радио следил за высадкой поминутно. Ему сообщали, что Эйзенхауэр вышел из штабного трейлера, что он трет счастливые монеты времен высадки в Северной Африке и на Сицилии. Наконец, генерал ударил кулаком правой руки по ладони левой: "О'кей. Мы выступаем". Началась высадка союзных войск на европейском континенте. К 4 июля 1944 года Эйзенхауэр докладывал Рузвельту, что во Франции высажен миллион солдат, доставлено 567 тысяч тонн военных припасов и 172 тысячи единиц средств передвижения. К концу июля лондонская "Экспресс" признала: "Американцы показали себя расой крепких бойцов".
Восьмого сентября 1944 года Лондон после 1843 темных ночей засиял электрическим светом. Некоторые дети впервые видели чудо освещенного города. Но именно в этот день Вернер фон Браун начал обстрел Лондона ракетами "Фау-2", и Черчилль снова ввел светомаскировку - до весны 1945 года.
На данном этапе самые большие разногласия у Рузвельта были не с американским народом, а с английским союзником. Рузвельт пришел к заключению, что концентрация сил в Северной Франции позволит быстро добраться до жизненных центров Германии, это сделает западный блок во главе с США определяющим фактором послевоенного мироустройства. Черчилль не верил в "слишком простые" решения. Вероятно, перед его глазами стояла четырехлетняя агония западного фронта в первой мировой войне. Так или иначе, но Черчилль считал, что предотвратить превращение СССР в решающую силу континента можно, лишь преградив ему путь за пределы предвоенных границ. Это было достижимо только с выходом через Балканы в Румынию и на Дунайскую равнину. Для Черчилля решающим маневром войны было бы прохождение крупных западных сил через Любляну по кратчайшему пути на Вену. Это сделало бы Балканы сферой западного влияния и одновременно упредило бы продвижение Советской Армии в Центральную Европу.
Столкнулись две линии. Американцы хотели быстрее взять под свой контроль германский силовой центр, англичане стремились прежде обеспечить позиции в Восточной Европе. Черчилль отстаивал свою точку зрения чрезвычайно упорно. Он несколько раз посылал подробную аргументацию своей стратегической схемы президенту. Боясь потерять ставшее критически важным время, он послал отдельное письмо Гарри Гопкинсу, который лишь несколько дней назад был перевезен из больницы в свой вашингтонский дом. В июле-августе 1944 года Рузвельт немало энергии потратил на отстаивание идеи высадки в Южной Франции (обещание Советскому Союзу в Тегеране) против желания Черчилля проникнуть в Центральную Европу через северную Югославию. Позднее Черчилль напишет, что сопротивление президента лишило западных союзников "возможности войти в Вену еще до русских со всем, что это могло означать для последующего... Наши военные возможности воздействовать на освобождение Юго-восточной Европы были потеряны". Упорство президента и постоянно растущая мощь Америки возобладали. Пятнадцатого августа 1944 года местом следующего удара западных союзников стала Южная Франция. Рузвельт испытывал исключительное чувство удовлетворения от того, что уже через месяц южный и северный десанты англо-американцев во Франции сомкнулись. Спустя десять лет Черчилль все еще продолжал сожалеть о том, что его план похода на Вену был блокирован Рузвельтом.
Между тем Рузвельт так и не смог найти контакта с французами. В своей речи в день высадки де Голль выказал недовольство союзным командованием: глава французского комитета национального освобождения призывал французов бороться с врагом всеми возможными средствами, в то время как Эйзенхауэр рекомендовал им сохранять спокойствие и готовиться. Де Голль говорил о необходимости подчиняться приказам французского правительства - слова, которых не было в речи Эйзенхауэра.
В эти же дни сигнал тревоги поступил от самой представительной военной делегации. Прибывшие 8 июня 1944 года на континентальный плацдарм Маршалл, Кинг и Арнольд были серьезно обеспокоены, в письме президенту они называют складывающуюся политическую обстановку, по меньшей мере, неудачной и потенциально опасной ввиду ее возможного влияния на французские силы сопротивления. Тогда же офицер связи сообщил, что население в стране смотрело на де Голля как на "вполне определенного и естественного лидера Свободной Франции".
В период между 8 и 20 июня Чехословакия, Польша, Бельгия, Люксембург, Югославия и Норвегия, вопреки настойчивым демаршам Америки и молчаливо стоявшей за ней Англии, официально признали Временное правительство французской республики. Одна лишь Голландия выжидала, полагая, что, уступив в этом вопросе желаниям Вашингтона, она получит от него более щедрую компенсацию в Индонезии. "Я видел, - вспоминает де Голль, - что они довольны отказом Франции подчиниться англосаксам. Почти полное единодушие, проявленное в отношении нас европейскими государствами, несомненно, произвело впечатление на Америку и на Англию. Но окончательно рассеяли мрак сомнений настроения французов, проявившиеся на маленьком клочке французской земли, только что освобожденной в боях".