Ближайшие сотрудники свидетельствуют, что возвратившийся накануне рождества 1943 года президент Рузвельт никогда не выглядел более удовлетворенным и уверенным в себе. Не задерживаясь в Белом доме, он выехал к себе в Гайд-парк - впервые за годы президентства он встречал рождество не в официальной резиденции. И его речь в сочельник по радио дышала невиданным еще оптимизмом. Он объявил, что поручил Эйзенхауэру атаковать противника "с нашей стороны компаса" навстречу победоносным войскам русских. Рузвельт сообщил американскому народу, что нашел общий язык с маршалом Сталиным. "Я полагаю, что мы найдем общую линию поведения с ним и русским народом". В этом выступлении президент заверил американцев, что они "могут смотреть в будущее с подлинной, обоснованной уверенностью", что "мир на земле, добрая воля в отношении народов могут быть утверждены и обеспечены... В Каире и Тегеране мы посвятили свои усилия выработке планов по созданию такого мира, который единственно может быть оправданием всех жертв войны".

А мы можем подвести промежуточный итог. Рузвельт накануне решающей фазы войны сделал многое для урегулирования отношений с самой важной для него страной антигитлеровской коалиции. Он фактически признал балтийские государства частью СССР, поддержал советскую точку зрения на будущие границы Польши, необходимость создания условий по постоянному ограничению Германии и Японии посредством территориальных изменений и размещения стратегических баз, предоставление четырем крупнейшим странам особых прав в будущей мировой организации. Рузвельт полагал, что он в некоторой мере ослабил (если не развеял) страхи советского руководства в отношении послевоенного англосаксонского блокирования. Это был кредит, данный историей Рузвельту накануне окончательного определения позиций в крупнейшей дипломатической борьбе.

В тени оставался фактор создаваемого атомного оружия. Ученые, да и некоторые политики, предупреждали американское руководство, что монополию на его изобретение сохранить нельзя, и лучше сделать это оружие средством объединения, а не разъединения антигитлеровской коалиции.

Черчилль уже в 1943 году беспокоился о том, чтобы американо-английские усилия не были предвосхищены немцами (логично, они враги) и русскими (а это говорило о той роли, которая отводилась ядерному оружию в послевоенной дипломатии). Заместитель У. Черчилля по вопросам атомной энергии сэр Джон Андерсон тогда же отметил, что бомба "будет устрашающим по своему значению фактором в послевоенном мире, поскольку даст любой обладающей этим секретом стране абсолютный контроль". Президент Ф. Рузвельт отдал особый приказ хранить секрет проекта "Манхеттен" не только от немцев, но, подчеркиваем, и от русских.

В конце 1943 года Минск был еще в руках немцев, Ленинград находился в тисках блокады. Западные союзники сражались лишь на Сицилии и в ливийских песках, вся Западная Европа продолжала оставаться гитлеровской крепостью. Военные действия второй раз - теперь уже с востока на запад - прокатывались над Центральной Россией. Поделиться с Советским Союзом ядерными секретами в такой обстановке явилось бы актом союзнической солидарности в самом высоком значении этого слова. Советская физическая наука отличалась высоким уровнем, и ее вклад в совместный атомный проект мог бы послужить основой сплоченности, а не раскола.

Можно представить себе и Совет Безопасности ООН, опирающийся на ядерное средство возмездия в своей охране мира от военных конфликтов. Нетрудно представить и основы послевоенной кооперации, общий пул ядерного горючего, создание Международного агентства по атомной энергии на много лет раньше, чем это произошло впоследствии - и с гораздо более широкими полномочиями. А главное, возможно было бы избежать периода страшного напряжения, вызванного атомным шантажом одной стороны, а затем обоюдным соревнованием в ядерных вооружениях, в ходе которого под вопрос встала сама биологическая форма жизни на Земле. Мир в полной мере ощущает сейчас последствия той узкой точки зрения, которая предполагала использовать атомное оружие для подкрепления силовой дипломатии страны, первой взявшей его на вооружение.

Рузвельт в эти годы хотя и носил титул главнокомандующего, но никогда не надевал униформы. Напротив, его обычная одежда была сугубо цивильной, никакого "подлаживания" к военному стилю: фланелевая рубашка, старая шляпа, беззаботно-небрежно завязанный галстук создавали впечатление о дядюшке, отправляющемся на уик-энд. Но такие авторитеты, как Эйзенхауэр, были поражены его знанием карт боевых действий и быстротой оценки местности. Военные ценили закатанные рукава его рубашки - демократический президент руководил армией демократической страны. Рузвельт с одинаковой легкостью общался и с генералом и с рядовым. И в армии много говорили о его поступке на Гавайях: президент попросил провезти его через палату инвалидов, лишившихся конечностей. Он не сказал им ни слова, только улыбался и махал рукой. Чувствуя их горе, он показывал своим видом, что все в жизни можно превозмочь, и нет места отчаянию.

Тегеран был поворотным пунктом в эволюции дипломатической стратегии президента Рузвельта. В ней обозначились, по меньшей мере, три новых акцента. Во-первых, Рузвельт теперь был полон решимости окончательно сокрушить мощь стран "оси". В начале 1944 года в ответ на просьбы "смягчить" требование безоговорочной капитуляции, выдвинутое в отношении Германии, он подчеркнул свою непреклонность. "Довольно долгие годы учебы и личного опыта в самой Германии и за ее пределами привели меня к убеждению, что философия немцев не может быть изменена декретом, законом или приказом. Изменение философии немцев должно пойти эволюционным путем и может по времени занять жизнь двух поколений". Рузвельт хотел уничтожения Германии как силового центра. Он полагал, что если этого не сделать, то немцы после очередной паузы начнут третью мировую войну. В представлениях Рузвельта о будущем Западная Европа в целом должна была уступить лидерство другим претендентам.

Во-вторых, обозначились изменения в отношении китайской стратегии Рузвельта. Благодаря американским победам последних месяцев война приблизилась к Японским островам, и теперь президент надеялся довести потери японского флота до 200 тысяч тонн, это оборвало бы связи между Японией и плацдармом японцев в Китае. Были намечены способы налаживания воздушного моста с Чунцином. В январе 1944 года в американские ВВС начали поступать тяжелые бомбардировщики с большим радиусом действия. Сотни, а затем и тысячи самолетов уничтожали индустриальную мощь Японии. Теперь Рузвельт не сомневался, что и без обольщения четы Чан Кайши он получит желаемый доступ к стране, которая еще недавно была почти вне пределов досягаемости. У Рузвельта крепнет уверенность, что, кроме США, никто не способен поставлять Китаю средства для модернизации, а значит, воздействие на китайский фактор можно считать гарантированным.

Третий новый элемент рузвельтовской стратегии связан с историческими событиями, происходившими в начале 1944 года на советско-германском фронте. Советские войска, ликвидировав блокаду Ленинграда, вышли к довоенной границе с Финляндией, совершили бросок по Украине и достигли границы с Румынией. Война вступила в новую фазу. Забрезжила заря победы. И в союзной дипломатии наряду с новыми надеждами (Тегеран) обозначились новые проблемы.

Глядя на Белый дом теперь, мы видим, как именно в 1944 году федеральная система начинает приспосабливаться к роли "правителя империи". Прежний аппарат президента разрастается, информация захлестывает его, военные ведомства, разведка и службы стратегических оценок превращаются в гигантские учреждения. Проблемы, которые здесь рассматриваются, имеют глобальные параметры. Действия Объединенного комитета начальников штабов, Комитета военной мобилизации, Объединенного штаба планирования приобретают трансконтинентальный характер. Бюро федерального бюджета теперь распоряжалось колоссальными суммами. Все эти многочисленные службы "замыкались" на помощниках президента.