— Ты вот что, пиши заявление в партию — я рекомендацию дам.

— Так это, товарищ командир, не думал я совсем и не готов как бы.

— А чего думать — студентом тебя не примут, а станешь интеллигентом — вообще улыбнётся. Где ещё вступать, как не на службе?

И я написал….

А Валя Тищенко по семейным обстоятельствам домой ездил — отца схоронил. Зря я завидовал и обижался.

13

— Ваше благородие госпожа Бутылка

Часто ты пленяла нас и любила пылко

Но бывали тяжки похмелья твои

Не везёт мне в пьянке — повезёт в любви.

Идём в базу в канун Дня военно-морского флота. Мичман Беспалов уже не тот салажонок, который сучил ногами лезгинку на мостике при виде жены. Орлом смотрится и смотрит в дымчатую даль с романтической поволокою. Узрев в ТЗК жену на пирсе среди встречающих, ворчал:

— Пришла, дура. Думает, домой пойду. Да хрена с два — обеспечивать останусь.

А мы бреемся, гладимся — суетимся. Ладно, границу отстояли — праздник на носу. После построения заслали гонца за спиртным. Откуда, спросите, деньги? Так ведь у меня со всеми накрутками почти 25 р. в месяц выходит. У остальных поменьше, но и не солдатская же норма — 3 рубля 80 копеек. Так что….

Кстати, экипаж обновился. Позвольте представить.

Мыняйлу вы уже знаете. Второй годок — комендор Витя Иванов. История его кульбита со «Шмеля» на Ханку трагикомична. В бригаде бытовала традиция — что-то от Новгородского вече — давать публичную оценку командирам. Сам был свидетелем в бытность на ремонте. Сидим в клубе, разглядываем фильм. Входит мичман и от порога:

— Заступающие в наряд выходи на построение.

Никакого движения. Сундук на сцену, руками машет:

— Прекратите фильм! Новый наряд, выходи строиться!

Тут кто-то из толпы:

— Мичману Краснопееву….

Полторы сотни глоток единым рыком:

— Хрен в задницу!

— Осудим.

Все встали, указали перстами на субъект общего недовольства и прогудели:

— У-у-у, сука!

Мичмана будто волной смыло из клуба. Следом Гранин заглянул, и реакция толпы:

— Мичману Гранину….

Полторы сотни глоток единым порывом:

— У-рра-а…!

Ну, любит народ человека. А командиры-то как гордились. Офицерам тоже доставалось — и слава, и осуждение. Витя Иванов рассказывал.

С границы «Шмели» пришли — общее построение. В сторонке летёхи кучкуются, новенькие как юбилейные монеты — только-только из училищ. Комбриг их представил и назначения зачитал. Вернулись на корабли.

Командир (капитан третьего ранга Слайковский):

— Боцман, бери людей, дуй за краской.

Перед возвращением в базу дали залп из БМ-ки и сожгли на корме палубу.

Боцман (старшина третьего года службы):

— А что комбриг сказал? Три дня отдыха.

— Через три дня краски на складе не останется.

— Да будто бы.

— Чего я тебя уговариваю? Приказ получил? Шилом исполнить.

— Командир, в бою будешь командовать или в походе — в базе я хозяин на посудине.

— Кто? Кто? Кто?

— На пузырь спорим? Сходи домой, отметься и возвращайся после отбоя — ни одного моряка на посудине не будет. Даже коммунисты твои хвалёные в самоволку дёрнут. Потому, что так велю я.

— Посадить тебя, боцман, на губу или в рыло дать?

Задумался Слайковский. Молодой летёха влез:

— Старшина, вы как с командиром разговариваете?

Боцман только бровью повёл:

— А тебя, сынок трёпаный, командир уйдёт, вообще голодом уморю.

— Он может, — сжевал улыбку каптрираза.

Не верилось, что на «Шмелях» бытовали такие отношения. С сундуками и мы зубатились, но на офицеров язык не поворачивался. Впрочем, всё от человека зависит и обстоятельств.

Зимой это случилось. Стоял матрос Иванов на тумбочке в казарме пограничного отряда. Народ ко сну отходил, свет пригасили. Тут родной командир заявился — Витёк, не подумавши:

— Капитану третьего ранга Слайковскому….

Из спального помещения хор Пятницкого:

— Хрен в задницу…!

Когда привезли молодёжь из Анапы, Слайковский разменял незадачливого комендора.

Кок Толик Снегирёв тоже из бригады. Служил, правда, второй год, но первый — у шакалов. Сломать его там не сломали, но взъерошили душу изрядно — готов был царапаться с кем угодно и по любому поводу. Постепенно отходил на нашем курорте и являл народу хорошую русскую душу — отважную и бескорыстную.

Боцманёнок Юра Правдин — если в двух словах — то пофигист конченный. Довёл однажды, и замахнулся я его треснуть. Он лишь веки смежил — никакой реакции. Мне и бить расхотелось — живи уродом.

Рогаль (радист) Игорёк Найдин, второгодник. Неплохой парень, но мягковат для службы — шакалы бы его затюкали — здесь ему самое место. Специалист хороший, и человек бесконфликтный.

О Петьке Старовойтове я уже упоминал — он из сахалинского Паранайска. Папашка его командовал судоремонтными мастерским и получал подарки к дню рождения из Японии. Петька похвастался — каждый год по три смены в Артеке загорал. Хотя зря он это сказал — тут же «сынком» окрестили.

Вот такая компашка, скинувшись, решила отметить профессиональный праздник — День Военно-Морского Флота… За завтраком по стакану вина на грудь, как в старину бывало. Потом форма № 2 и построение на юте. По громкой связи флотской части звучит:

— На катерах ррравняйсь! На флаг и флаги расцвечивания смирно! Флаг и флаги расцвечивания поднять!

Потекли к канарей-блоку вымпелы всех государств, преображая катера в праздничном убранстве. На ютах замерли шеренги моряков в белых галанках и бескозырках, чёрных брюках и блестящих корочках. В сердца стучат громовые раскаты государственного гимна. Незабываемые, волнующие мгновения!

Потом общее построение на берегу. Мы пристроились в хвосте флотской шеренги и скучали от бесконечного списка наград и поощряемых коллег. За что награждать-то?

Наконец, командира части сменил бородатый Нептун с шайкой. Шайка это не таз для воды, это банда морских безобразищ. Черти скакали и прыгали, вертя хвостами, пинками подгоняли бочку без дна и крышки из-под солидола. На медовом боку надпись чёрной краской — «Чистилище». Вокруг морского царя вились две русалки — девы с распущенными волосами, в купальниках под драными рыбацкими сетями. Рожицы изрядно измалёваны, но узнать можно и Марину Пехоту, и ещё одну фигуристую особу — жену флотского мичмана. Конечно, всё внимание им, и мы прослушали приказ Морского Владыки, и не заметили, как, шмыгнув строем, чертяки схватили моряка, выволокли из шеренги и с разбега сунули головой в «Чистилище». Представляете — белая галанка, черные брюки и…. солидол? То был Витя Косяк. Личность для маленькой части настолько одиозная, что невозможно обойти вниманием. Потому — простите — небольшое лирическое отступление….

Косяк был осеннего призыва. Появился в части и сразу решил самоутвердиться:

— Боксёры есть? Выходи.

Годок и боксёр, бурят Цыремпилов поставил хохла на соответствующее место.

Потом моё первое дежурство по рейду. Два вахтенных: наш — Иван Оленчук и флотский Косяк, затеяли играть в войну. Бегают по катерам — бух! бух! — стреляют. Ваня с пустой ракетницей, Косяк с заряженным карабином. Для острастки даже затвор передёрнул. Я что флотскому скажу? На Оленчука наехал:

— Кончай баловаться.

Никакой реакции — не я ему авторитет.

Пошёл к боцману жаловаться. Теслик:

— Иван, сниму с наряда, а вечером опять заступишь.

Подействовало — угомонились. Зашли к нам в ходовую. Косяк коробку магазина отстегнул, покатились по столу патроны. Ваня кинулся собирать:

— Ой, патрончики!

Косяк нажал спусковой крючок. Оставшийся в карабине патрон бабахнул. Пороховыми газами Оленчуку по глазам. Ваня закрыл лицо ладонями и вприпрыжку из ходовой. На выстрел боцман прискакал:

— Как это получилось?

Косяк косится на карабин, боится в руки брать:

— Н-не знаю. Бахнул….

— А ты чего? — боцман теребит меня за плечо и, проследив мой взгляд. — О, чёрт!