Гераська по-своему поступил — подхватили с Тараканом ведро ухи с костра и на 68-ой. Я Белова за локоть:

— Что за сабантуй, Вадим?

— Замполит проставляется. Внушили ему мужики — неловко так-то в коллектив входить….

Да помню это собрание. Меня только-только в кандидаты приняли, и вторым вопросом суд над Герасименко. Какой там суд! Сам Мазурин, парторг, наехал на замполита — вы, мол, товарищ старший лейтенант, человек новенький в группе и негоже начинать службу, отправляя на губу одного из лучших командиров. Атаман молчит, сундуки кивают, а Переверзев рот открыл — вот те на! Постановили: Герасименко на вид, а замполиту…. Нет, про замполита ничего в протокол не записали. Только Мазурин руками развёл:

— Думать же надо….

Вот и придумал…. Тихую бухту.

— Кручинин где?

Белов:

— В бригаду умотал, отпуск оформлять.

Эта новость не вери гут — угроза моему скорому дембелю. Не дай бог, Переверзев (а больше некому!) за командира останется. Надо с Крохалёвым связь наладить — он, мне помнится, слово дал.

Развели один большой костёр, поделили три ведра ухи на четыре экипажа и славно поужинали. Потом гитара, песни. Эх, не та пошла молодёжь, не музыкальная. Ни голоса, ни слуха…. Вот Ваня Оленчук…. Один только мог….

Эта ностальгия от старости у вас, Антон Егорович. Засиделись в пограничном флоте — пора домой.

На баке 68-го топот, свист и уханье с кряканьем — шабаш на Лысой горе — командиры на палубу высыпали. Васька Мазурин вприсядку пошёл. Это он умеет — чемпион погранотряда по танцам. Ну, и пляскам, наверное. Мы свою самодеятельность свернули, лицезрим сундуковскую. Впрочем, Переверзев там тоже не в статистах. Эх, как развезло народ….

Угомонились командиры, парни потянулись по кубрикам. Поднимались сходней на 66-ой и ютами, ютами…. Чтоб не мешать веселью. А мне плевать: я — дембель, главный старшина, кавалер всех отличников и специалист первого класса, кандидат в члены КПСС, занесён в Книгу Почёта части…. Почему я должен прятаться от подвыпивших сундуков? Поднимаюсь по сходне на свой родимый….

— Как крыса крадёшься, салабон — Герасименко курит на шпиле 68-го. — Подь сюда, на базар.

Меня будто кнутом обожгло — сыромятным по голой спине. Я плечами передёрнул:

— Проспись, сундук.

— Что-о?

Из-за рубки, застёгивая на ходу ширинку брюк, вырулил замполит:

— Главстаршина Агапов, к мине.

Подошёл к леерам. Ну? Доклада ждёшь — главный старшина по вашему приказанию…. Перебьёшься. Ограничимся тем, что прибыл…. Ну?

— Твоё поведение, Агапов, не нравится командованию группы.

А я не девушка, чтоб своим поведением…. Но молчу — это тоже в мыслях.

— Ты ведёшь себя, мало что, вызывающе, просто акты неповиновения являешь. А это жестко должно пресекаться. Здесь граница, и соответствующий порядок…. Если надеешься на неких покровителей, то напрасно — за нарушителей дисциплины никто вступаться не будет. Что молчишь? Язык меж ягодиц застрял? Ну, так я тебя сейчас расшевелю. Боевая тревога для старшины Агапова. Химическая атака! Газы! Одеть защитный комплект! Что стоишь? Вспышка, справа…. Вспышка слева….

Разошёлся старлей на баке 68-го, руками машет, слюной брызжет…. Я стою на палубе своего катера и молча внимаю. Вспышка справа…. вспышка слева. В бригаде на ремонте видел на борту «Шмеля», как годок-комендор гонял толпу молодых, облачённых в противогазы. Вспышка справа…. Вспышка слева. Бедолаги, путаясь в длинных полах химкомплекта, бегали вокруг надстроек, спасаясь от ядерных всполохов.

— К бою! — визжит замполит.

Да хоть обкакайся! Сейчас завалюсь — рухну на спину и ноги раздвину!

Наконец Переверзев взял себя в руки. Тяжело дыша:

— Завтра, нет послезавтра, о твоём поведении узнают в бригаде, и я сдеру с тебя награды, как лыко с липки — дембельнёшься ты у меня….

Надо отвечать. И я, борясь с собственным голосом:

— Кто вам, товарищ старший лейтенант, сказал, что я липка и дам себя ободрать? Как честный человек и кандидат в члены КПСС о вашем недостойном поведении собираюсь информировать капитана Тимошенко и кавторанга Крохалёва сразу по прибытию в базу.

— Так ты её не увидишь….

Переверзев спустился в каюту и сундуки следом.

Наша перепалка не осталась незамеченной. Я черпнул ведро за бортом и занялся водными процедурами, готовясь ко сну — на ют собрались дембеля и годки.

— Слушай, а что он тут верещал про базу? — допытывал Захар. — Мол, не дойдёшь.

— Зё, — предложил Зё. — Айда к нам ночевать.

— Ну, так мы и отдали своего дембеля сундукам, — высунулся Витя Иванов. — Вахту поставим, бдеть будем. А как тревогу сыграем, все поднимайтесь — голубую кровь мочить.

— Да бросьте, — остужал горячие головы. — Мы просто поговорили — старлей зубами поскрипел, я свои показал. Никаких больше шагов он не предпримет. Ему война со мной дороже обойдётся — работу потеряет. А для меня дембель неизбежен, как крах капитализма — подумаешь, значки….

Весь следующий день командиры отсыпались. Мы с Захаром ушли в тайгу орехи щёлкать да лясы точить. Увлёкся Санёк сочинительством, только все темы об интимных отношениях с женщинами. Изголодался парень…. Может, и я страдал, знай, что это такое. Единственный опыт — тогда в вагоне с Леной…. Пьян был и мало чего помню. Переписку храню, в смысле, письма её. А переписка оборвалась нынешней весной. Не пишет спартанская царица, приветов не шлёт, о встречах не загадывает. Успокоилась, должно быть.

Братва с катеров вновь пошла с бредешком на щук. Набрели на «казанку» с рыбаками и быстро столковались — поменяли два ящика тушенки на ящик водки. Валя Тищенко был инициатором, а тушенка с первого звена. Эта информация для присяжных, потому что дальше события развивались по худшему криминальному сценарию. Подсудное, скажем, дело сотворилось. Годки собрались в кубрике 66-го — но где им выжрать ящик водки. Позвали молодёжь. Всё пока тайком, крадучись. Сундуки затаились в каюте Герасименко, выжидали — будто по их злому умыслу вершились эти дела.

Вернулись мы с Захариком их тайги, разошлись по катерам. Через час летит — губа располосована.

— Кто тебя?

— Боцман Тищенко.

— За что?

— Да пьяный он совсем.

— Да хоть больной…. На дембеля руку поднять?! Сиди здесь, пойду разбираться.

Прошу «добро» и спускаюсь в кубрик ПСКа-66. Здесь накурено — топор вешай, вонь перегара…. Все говорят — никто не слушает. Зё спит не на своём рундуке.

— Тищенко где?

— Да здесь, я здесь.

— Пойдем, выйдем.

— Говори, у меня от народа секретов нет.

— Саньку Захарова за что?

— Я — ни за что. Они со Шлыком сцепились. Я их что, разнимать обязан? Сунул одному, чтобы оба успокоились.

— И что — на душе стало спокойней, а в кубрике тише?

— Слушай, Антоха, чего ты хочешь?

— Ты поднял руку на дембеля — и я сейчас хочу твоей крови. Идём на берег.

— Хорошо. Только сначала сравняемся. Выпей.

Передо мною поставили кружку с водкой и бутерброд с тушенкой. Я подумал — справедливо и выпил. Из дымного полумрака выполз Мишка Самосвал, обнял меня за плечи:

— Зря ты, Валёк, на Антоху бочку катишь — один останешься.

— Нет, своего дембеля мы в обиду не дадим, — обнял меня за талию Витя Иванов.

— Да я теперь и сам чувствую, что погорячился. Прав Антоха: дембель это святое. — Тищенко протянул мне ладонь. — Мир?

Лобызаться с ним не хотелось, и водку пить, и оставаться в этом бардаке…. У меня уже голова кружилась.

— Значит, завтра: ты Захару извинения, а я тебе — руку….

И ушёл.

Луч фонарика полоснул по глазам и вырвал меня из ночных грёз к реальности. Реакции своей позавидовал сам — впрочем, сказалось напряжение двух последних дней. Выбил из рук слепящий фонарь — он упал и погас. В кромешной темноте спрыгнул с гамака, махнул через стол и включил плафон. Ночным гостем был удивлённый Герасименко:

— Да ты трезвый!

Когда водка кончилась, и угомонились моряки, командиры кинулись по кубрикам и пассажиркам, отмечать проштрафившихся — таковыми оказались все. Стали искать зачинщика.