По сути дела, знание становится формой медитации, а медитация – способом получить настоящее знание-переживание. Обобщенно говоря, медитация – служебное средство на пути к конечному просветлению или освобождению из круга рождений и смертей, как бы оно ни называлось. Определяют медитацию и как «благоговейное размышление о высочайших силах универсума»; рассматривают ее и в качестве тренинга, целью которого является интуитивное постижение реальности; есть и другие варианты ее определения.

Избегая специальных терминов, медитацию можно трактовать как выход в измененное состояние сознания или, скорее, как один из способов выхода в бессознательное. Подобных способов преднамеренного вхождения в область бессознательного немало: к ним относятся ритмические упражнения с дыханием, аскеза, отшельничество, ритуально оформленная интимная близость, сновидения, мистический опыт эзотерических школ и, наконец, использование психоделических препаратов, которые с незапамятных времен применялись во многих религиозных системах.

Иногда выход в бессознательное могут вызвать и обычные соматические изменения, например принудительная релаксация, длительные морские путешествия и другие причины. Но интересно отметить другое: каким бы способом не осуществлялся этот выход в измененное состояние сознания, описания проявления бессознательного у разных авторов сходны, как сходна и символика для выражения семантики этого бессознательного. Видимо, в разных религиях и разных традициях они инвариантны, свидетельствуя о единых по своей природе феноменах.

Сам по себе термин «медитация» вносит некоторую аберрацию в понимание этого явления. В европейских языках он происходит от латинского корня, обозначающего главным образом созерцание. Строго говоря, термин «медитация» охватывает три различных понятия, и на Востоке их четко различают: внимательность, сосредоточенность и мудрость. Как отмечал Э. Конзе, внимательность обычно связывают с начальными этапами медитации; сосредоточенность мысли характеризует внутренний покой, а мудрость – это интуиция, суть которой состоит в понимании реальности такой, какова она есть. Развитие мудрости ведет к пробуждению интуиции пустоты; это и есть конечный «пункт» медитации. Термин «медитация» не равнозначен ни внимательности, ни сосредоточенности, ни мудрости, взятым отдельно.

Вообще же, как говорил Дж. Кришнамурти, «ища ответа на вопрос: что есть медитация, – важнее понять самого ищущего, нежели то, что он ищет». Интересно, что сам он уходил от любых определений этого процесса, считая, что медитация «подобна трудноуловимому аромату, ее не обретешь в борьбе и исканиях… Не быть способным к медитации значит лишиться возможности видеть солнечный свет и черноту тени, искрящиеся воды и нежные листья. И как мало людей видят это! Медитации нечего вам предложить, у нее бесполезно просить милостыни, умоляюще сложив руки. Она не спасет вас ни от какой боли. Она делает вещи совершенно ясными и простыми, однако для достижения этой простоты сознание должно освободить себя, безо всяких причин и мотивировок. Вот то, что необходимо для медитации…»

Будем считать, что термин «медитация», понимаемый как созерцание, в этой книге так или иначе объемлет собой все три указанные значения. В самом деле, медитация предполагает хорошо отработанные методы созерцания, позволяющие расширить границы сознания, раздвинуть его шкалу, выходить в измененное состояние сознания, путешествовать в его глубинах, а потом легко и свободно возвращаться в обычное состояние.Согласно классической йоге, медитация – одно из звеньев восьмеричного пути. Предыдущие стадии – позы, дыхательные упражнения и т. п. – преследуют главным образом цель подготовить адепта к медитации; они нацелены на стирание человеческой обусловленности и на обретение независимости от внешних обстоятельств. В результате йогин становится нечувствительным к любым внешним раздражителям – жаре и холоду, свету и тьме и т. д. Он отрешен от мира, неуязвим и недосягаем для всего суетного; теперь он может погрузиться в себя и исследовать собственные внутренние владения. При правильной концентрации тело его неподвижно, дыхание замедленно, и никакие случайные образы, произвольные ассоциации или капризная память не отвлекают его; внешне он подобен живой статуе. В этом состоянии он способен ощутить тончайшую пульсацию своей внутренней жизни; он может получить, говоря привычным для нас языком, любую сенсорную информацию, любое знание непосредственным путем, через созерцание, не пользуясь для этого органами чувств, и это знание более эффективное, чем обычное, нормальное. «Мудрости йогина открыто все так, как оно существует в действительности», – писал один из комментаторов «Йога-сутр». Он уподобляется чистому, незамутненному зеркалу, которое отражает все без искажений; он способен постичь сущность всех вещей и явлений напрямую.

И только когда йогин становится независимым от импульсов внешнего мира, он может практиковать тройственную технику, относящуюся к последним трем ступеням йогической медитации: концентрация – дхарана,медитация в собственном смысле слова – дхъянаи сосредоточение – самадхи.Они очень близки друг другу, так что адепт, упражняясь в чем-то одном, может незаметно для себя перейти на другую ступень; все же вместе они обычно обозначаются термином антаранга,«тонкий», что подразумевает прежде всего не какую-либо обычную физиологическую технику, а тонкую, «мистическую физиологию», которая может быть обнаружена только во время йогических упражнений.

Концентрация сознания определяется как «фиксация сознания на определенном месте»; имеется в виду лотос сердца, лучезарный центр в голове, на кончике языка, на кончике носа или на другом подобном месте на теле или на внешнем объекте. Продлевая концентрацию, получают дхьяну, которую комментаторы определяют как «однородное течение содержаний сознания, не нарушаемое другими содержаниями», например созерцание какого-либо божества, которое представляют находящимся на лотосе сердца. Механизмы самых сложных упражнений дхьяны трудно описуемы; например, созерцая огонь, нужно не только проникнуть в глубь этого явления, но и идентифицировать этот огонь с огнем солнца и другими видами огня, а процесс горения – с процессами окисления в собственном теле и т. п.

Наконец, итогом и венцом всех усилий является самадхи,йогический экстаз, который относится к опыту абсолютно неописуемому, приблизительное впечатление о котором дают приведенные в начале главы цитаты о переживании Сасаки и Даниила Андреева. Как поясняет один из комментаторов, к самадхи приходят тогда, когда «дхьяна освобождается от разделения на медитацию, объект медитации и медитирующего субъекта и поддерживается только формой того объекта, на котором медитируют», то есть существует совершенно новое бытийное состояние, некое «знание-обладание». В самадхи также выделяется несколько видов, или ступеней, высшей концентрации, но в целом можно сказать, что это состояние позволяет пуруше самораскрыться, и тогда йогин испытывает ни с чем не сравнимый экстаз, восторг.

Путешествие в неведомые глубины собственного сознания кажется порой пугающим потому, что обнаруживается его головокружительная объемность, намного превышающая ту, с которой мы привыкли иметь дело в повседневной жизни во время дневного бодрствования, когда наш ум, подобный скачущей обезьяне, ведет непрерывный диалог с самим собой. Мы привыкли к этому состоянию и не замечаем, что находимся в беспрестанной «погоне за рефлексиями своих идей» и ищем каких-нибудь убедительных объяснений происходящему. Словом, обычно мы смотрим на мир со стороны, извне, как бы прилаживая его к собственным мыслям, часто действуя насильственно и упуская что-то существенно важное.

В медитации же этот судорожный диалог останавливается; человек отдается непрерывному потоку образов, рождаемых его сознанием, не пытаясь их удержать, узнать, приладить к себе. Психосоматическим критерием такой остановки является необыкновенная легкость, а иногда и чувство парения. «Мой внутренний мыслительный процесс остановился, и я почувствовал себя во взвешенном состоянии», – писал о своих впечатлениях один из медитирующих.