У врача от удивления округлились глаза. Он покривил губы, затем решительно возвратился к столу, где подписал какую-то бумагу и передал на подпись остальным. Подписались все, включая и "искателя блох". Лист положили на край стола, ближе к Александру.

— Берите и ступайте, — холодно, не глядя в сторону Лерко, сказал Суровкин. — Прощайте, и удачи. Вы свободны.

Он быстро закрыл папку и с многозначительной миной уставился на коллег. Александр понял, что мешает какому-то важному разговору, поэтому взял лист и вышел. Закрывая дверь, он услышал тихие, вполсилы, аплодисменты и поздравления, но не понял, по какому случаю они были и кому адресованы.

В первый день свободы город встретил его бесшабашным разгулом весны. В больничном же дворике не было никакой растительности, сама земля закатана в асфальт. Из окна "выписной" камеры-палаты № 34 можно было видеть только крышу. Та весна определялась солнцем, теплым ветром и календарем. Но здесь была настоящая весна, наполненная ароматами цветения, звоном детских голосов в близком скверике, шелестом, густым и медовым, распустившихся листьев, теплом отсыревших за зиму и непогоду стен и щекотливым запахом пыли узких улиц. Весна была единственной, кто встретил его у ворот, и он был рад ей и от этого счастлив. После мрака двухцветных коридоров он стоял и щурил глаза, привыкая к яркому, пьянящему теплом, солнечному свету.

Он много читал о том, как встречали свободу бывшие узники тюрем, лагерей, темниц. Читал, но не мог даже представить, что когда-нибудь и ему придется пройти через такое испытание. В рассказах, романах, очерках, документальных хрониках бывшие невольники, выйдя из мест многолетнего заточения, встречали свободу каждый на свой лад: одни сразу спешили домой, в родные края, другие плакали, целовали землю, ели траву, листья, обнимали перепуганных прохожих, третьи, были и такие, ложились у тюремных ворот и засыпали крепким сном, четвертые просто умирали. Но Саша столкнулся с тем, что ему некуда было идти. Не в том смысле, что вообще некуда, а в том, что зачем? Здесь, в городе, у него была квартира, но зачем из одних стен сразу торопиться попасть в другие, даже если там есть дверь, которую можно всегда открыть. Можно было пойти в кино, но зачем спешить, даже если ты об этом мечтал четыре года, если не знаешь ничего о фильме, и, вместо того, чтобы получить вожделенное наслаждение, попасть в противный омут разочарования. Можно в ресторан, но зачем, если с тебя не будут сводить подозрительных взглядов, а точнее — с неглаженной офицерской формы, к тому же сильно отдающей запахом цвели. Из-за этого можно запросто оказаться в камере комендатуры.

Он просто пошел вверх по улице, наслаждаясь весной и запахами, от которых давно отвык. Оказалось также, что он совершенно разучился ходить по тротуарам: спотыкался о такие миниатюрные трещинки и неровности, через которые и по которым мог бы пройти и ребенок, только что научившийся ходить; не мог разминуться с прохожими, и, сталкиваясь с ними, устал от извинений настолько, что у него стал заплетаться язык. Через несколько кварталов он остановился, прибитый к месту все тем же вопросом: зачем? Развернулся и пошел назад. И чем ближе он подходил к больнице, тем неувереннее давался ему каждый новый шаг, и, в конце концов, он вынужден был остановиться, не способный сделать ни единого шага. Саша уставился на синюю табличку "Специализированная психиатрическая больница № 12 МВД Украины по Львовской области", и слезы потекли по его щекам. Он плакал от страха перед прошлым, с которым вновь, по собственной воле, встретился, и от бессилия, невозможности что-нибудь сейчас изменить.

— Ты не стой — иди, — посоветовал прозвучавший из-за спины добрый, и как будто знакомый, женский голос. Кто-то коснулся его локтя. — Ну же!..

Он обернулся к той, кому удалось столь легко разобраться с его параличом. Прошла примерно минута, пока он, разглядывая женщину, не догадался мысленно примерить на нее сестринский халат.

Это была…

— Оксана, — произнес он ее имя.

Она улыбнулась:

— Что собираешься делать?

— Для начала просто пройти мимо этих ворот.

Она понимающе кивнула.

— Это бывает. Не ты первый. — Оксана легонько толкнула его в спину. — Надо только сделать первый шаг. Попробуй. Никто не бросится из ворот тебя догонять.

Александр переступил с ноги на ногу, пробуя насколько они освободились от свинцовой тяжести. Стало несколько легче.

Оксана прошла вперед и поманила рукой:

— Если собираешься идти — иди!

Он скривился, как от боли, когда переставил ногу. Сделал шаг. Еще. Пошел. Ему казалось, что он идет в воде, но опуская глаза, он видел обыкновенную тротуарную плитку.

Она засмеялась:

— Забавно: ты идешь, как ребенок. Еще трудно?

— Немного, — сказал он правду.

— Иди за мной. Тут недалеко моя машина, за углом, на стоянке. Сможешь туда дойти, или подъехать?

— Нет, спасибо. Мне уже лучше.

Больница была с каждым шагом все дальше, и ее невидимые оковы таяли на ногах. Он шел все увереннее и быстрее.

— Веди.

— А дальше? — спросила Оксана, и, как ему показалось, в этом вопросе была какая-то затаенная надежда.

— Веди, — мягче повторил он.

За окном затихал вечер. Она спала рядом, повернувшись к нему спиной, и что-то неразборчиво рассказывала своему гостю из сна. Он, опершись на руку, заглядывал ей в лицо, стараясь по шевелению губ разобрать ее слова, но ничего не мог понять. Он стал гладить ее обнаженное красивое тело, и она замолчала, сквозь сон жмуря глаза от удовольствия. На кухне мерно, по-домашнему, гудел холодильник, студя остатки шампанского на утро. В бархатной тишине было слышно, как ритмично скрипит кровать на верхнем этаже, и сладко стонет женщина. Саша прислушался и усмехнулся: современные технологии строительства открывали самые сокровенные человеческие тайны. Он опустился на удивительно мягкую подушку, утонул в ее пухе, обшитом тонкой чистой тканью. Его рука соскользнула с плеча Оксаны к ее груди — податливая мягкость, прохлада кожи, нежность и удовольствие. Запах ее волос. Даже после душа они сохраняли запах города, его пыли, солнца, запах свободы.

У свободы женское имя. Может это от того, что она настолько же капризна и непредсказуема, и в любой момент может сказать, что, мол, парень, ты мне больше не нравишься, и я иду к другому. Еще цинично добавит: "Жизнь — это не школа гуманизма", чтобы ты сильнее прочувствовал всю боль и сошел от нее с ума. Суровая банальность жизни, которая не терпит рядом с собой ни надежды, ни веры, ни любви, делая их проклятыми изгоями всех будущих дней. И не надо искать причин и объяснений этому потому, что их не может быть, а если и появятся, то только оправдывающие ее, когда на самом деле все куда проще и хуже. Она женщина, ведомая своими желаниями от греха к греху, она так захотела. Попробуешь догнать, но это только отдалит тебя от нее. Надо просто остановиться и сказать себе: "Я не хочу думать, что я недостоин ее, или она меня. Это ничего не даст, это не горе и не конец всему. За свободу надо бороться: искать новые пути, решения, и, прежде всего, быть самим собой, не уничижать и не возвеличивать свою роль, стараться быть оригинальным. Тогда ты получишь ее, и она станет твоей. Но это будет не прежняя, а новая, которая станет открытием части твоей жизни — хорошей части. Но останавливаться на этом нельзя, каждый миг свободы — это труд и борьба, как и прежде. Свобода не любит покорных, и это ее единственное отличие от женщины. А прежняя… О ней стоит вспоминать и думать, и успокоиться мыслью, что кому-то досталось то, что ты когда-то открыл и этим пользовался… Использованные вещи теряют в цене".

Оксана легла на спину, словно нарочно открываясь для его ласк.

— Ты хороший, — прошептали ее губы.

Он ласкал ее и вспоминал другую. С ночью в комнату пришло прошлое, и на невидимом экране стало прокручивать изорванную, путаную ленту воспоминаний…