Один снаряд пробил фонарь кабины. Оглушительный хлопок. Онемело плечо. Обожгло болью голову. Из-под шлема на нос и глаза полились горячие струйки крови. Но Асуки был жив… Еще немного, еще чуть-чуть. Онемевшая рука, словно сама по себе, нажала на гашетку. "Зиро" тряхнуло, и короткая тень метнулась от него к кораблю. В этот же момент самолет затрясло, как в лихорадке. Мотор харкнул и заглох. Вместо него, закладывая уши, все нарастая, стал набирать силу протяжный металлический вой. Пилоту удалось в последний момент выровнять разбитую снарядами машину и немного приподнять ее нос, чтобы удар о воду получился скользящим.

Когда его подняли на борт, бой еще продолжался. Асуки вспоминал, как к нему, барахтающемуся на волнах в спасательном жилете, полным ходом приближался от крейсера катер, а сверху пикировали "зиро" однополчан, в надежде, что огонь их пушек предотвратит пленение японского офицера, но, прикрытая плотным огнем с корабля акция удалась. И сейчас Асуки стоял на палубе подбитого им крейсера, шатаясь от слабости, пережитого напряжения, боли и потери крови. Сильно болела голова.

— Пленного к капитану! — прокричали с мостика. — И переводчика!..

В командной рубке Асуки предложили стул. Он сел, и возле него сразу захлопотал врач.

Шатен в белой офицерской форме стоял у широких иллюминаторов и внимательно следил за боем, изредка отдавая короткие команды в переговорное устройство. Пока ждали переводчика, офицер — а это был капитан крейсера, как догадался японец, — только раз бросил беглый взгляд в сторону Асуки.

После того, как летчика пленили, бой разгорелся с новой силой. Товарищи Асуки уже не опасались огня пулеметов и пушек и вываливали свои машины с небес прямо под снаряды. Один самолет взорвался в воздухе, и огненное облако почти достигло корабля. Второй, без дыма, отвесно рухнул в воду и скрылся в пучине.

В рубку вбежали два офицера. У одного мундир, руки и лицо были сильно измазаны сажей.

— Докладывай, Боб, — не отвлекаясь от управления боем, приказал капитан.

— Сэр, бомба угодила ниже ватерлинии. Повреждены четыре отсека. Пожаром уничтожен склад резервного продовольствия. Огонь погасили, но нет возможности справиться с течью — очень сильно поврежден борт. Принято решение герметизировать переборки и затопить отсеки с противоположного борта, чтобы ликвидировать нарастающий крен.

— Переборки выдержат до Хиросимы?

— Думаю, что да.

— Ступайте, еще раз все проверьте, чтобы могли дать точный ответ.

Офицер поспешно вышел.

— Как вы думаете, Колл, — обратился ко второму капитан, — долго ли нам удастся держать этих птенчиков на расстоянии?

Корабль сильно тряхнуло.

Капитан снял микрофон внутренней связи.

— Постам доложить о повреждениях.

— Не знаю, сэр, но думаю, что желтолицые совсем озверели и одним попаданием нам не отделаться от них. — Офицер вздохнул. — Хорошо еще, что нам не попалась стая чокнутых самоубийц, иначе бы мы уже из рубки рассматривали рыбок.

— Это точно, — согласился капитан. — Я думаю, что если их сейчас не посбивать, они с таким же успехом отправят нас на дно. С одним попаданием мы уже потеряли два узла скорости, из-за чего опоздываем в Хиросиму на шесть часов.

Стали докладывать с постов. Пробоин и повреждений не было. Бомба упала рядом с бортом и взорвалась от удара об воду. Осколками ранено два человека.

— Спросите, Колл, — капитан головой указал на Асуки за своей спиной, — кто он такой? Посмотреть на то, что он вытворил с нашей посудиной — зауважаешь желтопузика!..

Но японцу не нужен был переводчик. Он встал со своего места и отстранил рукой врача, который уже заканчивал с перевязкой. Асуки удивлялся сам себе, тому, что не испытывал обиды или возмущения за нанесенные оскорбления.

— Лейтенант Асуки Акито, — представился он с небольшим поклоном. — Офицер эскадрильи "Небесных рыцарей". Авианосец "Рыцарь Светлых Дней".

— Вот как! — изумился капитан, позабыв на минуту о бое, и представился в свою очередь: — Капитан Джеймс Пара. Крейсер "Счастливый боец". ВМС США.

Он вернулся к наблюдению за боем. Отдал по селектору несколько распоряжений.

— Асуки, откуда вы так хорошо знаете английский язык?

— До войны в Лондоне учился летному мастерству.

— И преуспели в этом деле, — с иронией добавил капитан. — Скажите, но только честно: сколько за всю войну вы потопили кораблей?

— Два. Крейсер "Армос", принадлежащий Британии, и эсминец "Сидней".

— Ого! Совсем неплохо. Это только ваша заслуга?

— Моя. Прямое попадание.

Пара мотнул головой:

— Никто мне не поверит, что я говорил именно с тем летчиком, который развалил на части новый английский корабль! Кажется, вместе с обломками на дно ушли около тысячи человек?

— Немного больше, капитан. Тысячу двести двадцать один.

— Вы так точно знаете! Да-а, в то время по этому поводу было много шума. А не потопленных, а поврежденных кораблей, включая мой, сколько на вашем счету, офицер?

— Четырнадцать, капитан.

— А судов?

Глаза Асуки расширились от гнева, бледность покрывала лицо.

— Капитан, — он дрожал от негодования, — я военный летчик, а не пират!

Пара дернул плечом:

— Как по мне — так разницы нет вообще. — Он знал, что оскорбляет, и поэтому старался вложить в слова побольше эмоций, чтобы ранить собеседника как можно больнее. — Все, кто с Гитлером в одной упряжке — кровожадные пираты. Кроме этого, я слышал, что самолеты с "Рыцаря Светлых Дней" пустили рыбам на корм плавучий госпиталь русских под Владивостоком.

— Это правда, капитан. Но нашей разведке стало известно, что на этом судне русские перевозили боеприпасы и технику.

— Да? — слабо изумился Пара. — А я и не знал. Эти русские всегда играют краплеными картами. Впрочем, война для них уже два месяца как закончилась, а для Японии — сегодня…

Асуки поднял брови, ожидая пояснений к этому заявлению.

Корабль слабо качнулся. Брызги далекого, но мощного взрыва омыли иллюминаторы рубки.

Вместо того, чтобы что-то объяснять, Пара протянул руку и повернул регулятор громкости на большом приемнике. Стал слышен уверенный голоc американского диктора, не лишенный радостных оттенков:

"Восемь часов утра вашингтонского времени. Вашему вниманию последние новости от радиостанции "Мэгэзин-радио". В студии Лев Тарский. Доброе утро. Сегодня ранним утром ВВС Соединенных штатов Америки провели бомбардировку важного стратегического города Японии — Хиросимы. На город была сброшена атомная бомба. По свидетельствам пилотов, город уничтожен практически полностью. Представитель Белого дома Том Стентон заявил, что это был вынужденный и решительный шаг. Японская армия не имела намерений складывать оружие. Высшее руководство Страны Восходящего Солнца оказалось в плену опасных иллюзий, мечтая о новом мировом господстве. По предварительным данным, в японском городе погибло около ста тысяч человек, полностью уничтожены важные стратегические объекты. Американское оружие продемонстрировало свою мощь, и императору Хирохито не остается ничего, как объявить о капитуляции своей армии и сложить полномочия. Новости об этом и других событиях каждый час из нашей студии. Напоминаю: в полдень по вашингтонскому времени вы услышите выступление Президента США Гарри Трумэна… Новости из Европы. Командование союзных войск начинает испытывать недовольство по поводу передислокации советских военных частей на новые, не указанные в предварительных договорах места"…

Асуки выключил приемник сам.

Его душа наполнилась пустотой, которая с каждой минутой росла, превращаясь в черную, жадно всасывающую в себя малейшие надежды, дыру, обосновавшуюся где-то под сердцем. Он думал о жене, о доме. Она. Все дни, проведенные на авианосце, были полны думами о ней. Он знал об Охо, о том волшебном утре, когда старался казаться крепко спящим, только ради того, чтобы не разрушить ее прекрасный и нежный мир, населенный духами и божествами, которые ей помогали во всем. Он ценил ее и нежно любил, иногда не веря силе собственных чувств. Рядом с Оной не было этой абсурдной войны, не было пропитанных солдатским потом кают, соленого морского ветра, смертной тоски, пожирающей душу в воздушных схватках с вражеским конвоем. Вернуться домой — для него означало каждой своей клеткой окунуться в тепло, заботу и уют мира, который всецело принадлежал его Оне, и она с радостью впускала его туда, оберегала нерастраченным теплом и покоем материнского чувства.