Та женщина, которую он встретил на лестничной площадке возле лифта, была как две капли воды похожа на его Анастасию, на его любовь из прошлого, ту любовь, которая осталась с ним навсегда.

— Степан!..

Этот вскрик, полный страха и возмущения, выхватил его из страны прошлого, из ее картин, которые невозможно было рассмотреть детально, из-за тумана — воображаемой материи времени.

Кричала Наталья.

— Степан!..

— Да.

Наталья кричала из коридора. Он побежал к ней и увидел, что женщина дрожа смотрит на дверь.

— Что случилось?

— Там…

Она указывала на дверь.

— Что там?

Не знаю… Но что-то так сильно ударило в дверь, и, потом, залаяла собака.

— Собака? Ты уверена, что собака? — спросил он без удивления, спокойно, словно ожидал, что все именно так и произойдет.

Теперь с не меньшим испугом она смотрела на него.

— Ты так говоришь, словно знаешь, кто и что это было?

— Не уверен… Я не могу это объяснить…

Он прильнул к дверному глазку. На площадке никого не было. Он пронаблюдал минуты три, но ничего постороннего или подозрительного не заметил.

— Я ничего не вижу и не слышу. Может тебе все это показалось?

Женщина гневно сузила глаза:

— Не помню, чтобы я страдала галлюцинациями.

Он хотел было уже отойти, когда увидел, как чья-то фигура промелькнула перед самой дверью, и сразу услышал лай собаки. Животное находилось сразу у входа, лаяло с каким-то странным остервенением, царапало двери. И тут же ударили с такой силой, словно били тараном. Раскаливаясь, затрещал замок. Кляко выхватил оружие.

— Уйди в комнату и запрись там! — крикнул он Наталье, которая стояла за его спиной, застывшая и онемевшая от ужаса. — У тебя есть оружие? — И не дожидаясь ответа приказал: — Бери его и стреляй во всякого, кто войдет!..

Еще раз ударили. Замок раскалился до ярко-красного свечения и ручка стала поворачиваться. Все время лаяла собака, и этот лай был полон лютой злобы.

Когда дверь распахнулась, Кляко несколько раз выстрелил, но пули прошили пустоту лестничной площадки, где никого не было.

Степан, стараясь побороть дрожь во всем теле, сделал несколько неуверенных шагов, и, оказавшись на площадке, осторожно осмотрел все углы, посмотрел вниз, на лестницу, но никого не увидел. Услышав глухое рычание за спиной, он быстро развернувшись на звук и выстрелил. Вместе с грохотом выстрела одновременно раздался звонкий собачий визг и далекий, доносящийся из квартиры, женский крик, наполненный ужасом до такой степени, что у Степана замерло сердце.

— Не тронь, сука! — закричал он, перепрыгивая через труп убитой им собаки и вбегая в квартиру. Наталья кричала в спальне, истошно, захлебываясь собственным криком. Кричала так, словно ее пытали огнем. На бегу Кляко вспомнил обгоревшие трупы, которые он осматривал сегодняшним утром. — Не тронь!..

Он еще не мог понять, почему он обращался к еще неизвестному ему убийце, как к женщине. Просто был уверен, что это именно женщина.

Он знал, что в спальне должна была быть исключительно одна Наталья? Он не видел, чтобы кто-то вошел в квартиру.

Наталья застыла у шкафа, протянув руку к полке с пистолетом. Неясный, полупрозрачный огненный вихрь крутился вокруг нее, делая ее очертания расплывчатыми, колышущимися. Огонь яростно гудел, сыпал во все стороны искрами, но не сжигал непрерывно кричащую женщину. Кляко подбежал к ней, хотел выхватить из этого огненного вихря, но с криком боли отдернул руку. Его обожгло. Притом боль была настолько сильной, что у него помутилось сознание, но она была мгновенной, и когда прошла, он посмотрел на руку — кожа осталась невредимой, и даже не покраснела.

— С нею пока ничего плохого не будет, — сказал за его спиной спокойный женский голос.

Он быстро развернулся, собираясь выстрелить на голос, но опустил пистолет.

— Ты?!.

— Я, Степан. — Анастасия стояла в дверном проеме спальни, опершись о косяк. Она поправила каштановый локон, который упал ей на лоб. — Ты узнал меня.

— Я знал, что это будешь ты, но не узнал тебя раньше.

— Возле первой квартиры, — согласилась она.

— Да. — Он обернулся к Наталье, которая продолжала кричать, скрученная тугими жгутами огня. — Не делай ей ничего, — попросил Степан. — Не надо, чтобы она кричала. Очень прошу тебя, — взмолился он.

— Тебе ее жалко, но ты же ее не любишь!

— Очень прошу тебя. Не она тебе нужна, а я…

— Ты мне тоже не нужен, — произнесла Анастасия. — Сейчас не нужен. Я не для этого пришла. Отдай мне диск.

Она прошла к Наталье, коснулась рукой огненного вихря, который моментально пропал. Наталья упала без чувств на ковер.

— Не беспокойся, Рубен, — не оборачиваясь в сторону Степана, сказала Анастасия. — Она будет жить.

Она подошла к нему и положила ему руки на плечи. Он почувствовал, как от этого прикосновения, очень горячего, засаднило кожу. Он чувствовал это через одежду.

— Почему ты не спрашиваешь, откуда я пришла?

— Я никогда не был излишне любопытным.

— Да, за это я тебя любила.

— Любила?

— Ты имеешь ввиду чувства, Рубен?

— Да. Я всегда тебя любил.

— Мне нравится, что ты говоришь правду. Но это ничего не меняет. Ты должен отдать диск.

— Неужели там, откуда ты пришла, нет такого понятия, как дружба и верность делу? Ты не можешь вспомнить, что в этом мире это что-то еще да значит… Так я тебе напомню!..

С этими словами он толкнул ее, сбил с ног, и побежал к выходу из квартиры. Он бежал настолько быстро, что от ударов сердца разболелось в груди. Сбегая по лестнице, он услышал, как за его спиной заревел какой-то огромный разъяренный зверь, и услышал знакомое гудение огненного вихря. На ходу он обернулся и увидел, как полупрозрачная, гудящая кипящим в ней огнем, змея летит по воздуху за ним. Она извивалась, шипела в воздухе, и текла за ним, набирая скорость. Странный азарт охватил Степана. Он знал, что ему не выжить. Знал, что скоро умрет, но был человеком, который даже в самые отчаянные мгновения, обреченный, продолжает бороться, даже если эта борьба совершенно бесполезна.

Он выбежал из подъезда, но не побежал к машине, понимая что еще до того, как он повернет ключ зажигания в замке, его тело превратится в черную и дымящуюся головешку. Сцепив, до судорог в висках и желваках, зубы он побежал в направлении проспекта, туда, где увидел на стоянке милицейскую машину. Он стал стрелять в воздух, привлекая внимание милиционеров, которые пытались засунуть в машину какого-то сопротивляющегося человека, судя по всему, пьяного. Они заметили его, выхватили оружие и на несколько секунд замерли в нерешительности.

Кляко выбежал на тротуар, оглянулся — огненная змея была очень близко. Врезаясь в воздух и шипя, она стремительно приближалась. Его от милиционеров отделяли два движущихся потока — людской, на тротуаре, и автомобильный, на проезжей части улицы. Движение было очень плотным. Если после первых выстрелов люди разбежались, то река из автомобилей продолжала перекрывать ему путь. Степан еще раз выстрелил и побежал на дорогу.

Милиционеры замерли. Они видели человека с пистолетом в руке, который бежал прямо под колеса машин. Они хотели стрелять, но боялись ранить людей в автомобилях и прохожих на тротуаре. Больше они не видели ничего. Человек вел себя более чем странно. На бегу он постоянно оглядывался, словно убегал от кого-то, но его никто не преследовал. Он на ходу достал из кармана диск и свое служебное удостоверение и бросил их через автомобильный поток милиционерам, которые к этому моменту опомнились и выбежали на дорогу, стараясь перекрыть движение. Он постоянно что-то им кричал, и сквозь гул машин они услышали только два слова:

— Переверзневу!.. Министру!..

— А в Борисполе я буду встречать мужа…

— Жаль…

Он произнес это слово вполне искренне. Он не считал себя моралистом, или человеком, который облекает себя в одежды строгих правил. Просто предпочитал никому не ломать жизнь, считая, что самые большие неприятности и страдания могут доставить лишь личные проблемы. Узнав, что предмет его обожания принадлежит кому-то другому, по обету, просто по отношениям или по браку, он старался ничем и никак не коснуться жизни предмета своего обожания. Это было трудно, но не так больно, как терять то, что тебе принадлежало. Сам же успокаивался тем и открывал для себя новые надежды, говоря себе, что невозможно потерять то, чего не имел. Это было его философией жизни.