Какое-то время Пол молчал.

— Механик самолетов? — наконец спросил он.

— И мотоциклов, — добавила я.

Снова воцарилась тишина. Пол мимоходом задал вопрос:

— Взрывчатка?

О подобном я даже не думала. Но с другой стороны — почему нет? Это блестящее занятие для моего разума — создать взрывчатку.

— Пока нет, — с осторожностью ответила я.

— Тяжеловата работенка для сопливой девчонки. Ты готова попробовать, Киттихок?

Я кивнула, словно нетерпеливый щенок.

— Давай подождем, пока будут готовы твои документы, и найдем тебе занятие, пока ты ждешь следующий самолет.

Он развернулся к Джейми и заговорил с ним тем самым компанейский тоном, словно я не слышала их, словно была глуха.

— А наша Киттихок — темная лошадка, правда? Не думал, что ей нравятся мужчины. А за тобой готова следовать хвостиком.

Джейми убрал руку с моей талии.

— Заткнулся бы ты. — Он сделал шаг во тьму навстречу нашему бесстрашному лидеру, схватил его за ворот куртки и мертвецки спокойным голосом, в котором скрывалась вся ярость шотландцев, гневно пригрозил: — Еще раз заговоришь подобным образом об этой отважной леди, и я вырву твой поганый английский язык из твоей глотки.

— Ладно-ладно, парень, — спокойно сказал Пол, сжав плечо Джейми. — Остынь. Мы все немного переволновались...

Исхудавшая рука Джейми казалась ничтожно маленькой в крепкой хватке Пола, да и Джейми никогда не был таким же крупным, как Пол, — словно хорек в сравнении с лабрадором. В этот самый момент в воздухе раздался гул. Другой самолет рыскал вокруг, летя так низко, насколько было безопасно, два широких луча прожектора растягивались и прыгали по земле впереди и позади самолета.

Пол очнулся первым, быстрым рывком пряча радистку в кустах, где были скрыты велосипеды. Остальные бросились в низкую канаву, которая огораживала поле. Ни одна часть прошедшей ночи не казалось столь долгой, как те пять минут беззащитного лежания в ловушке из грязи и опавшей листвы в ожидании, что пулеметы Люфтваффе пригвоздят нас к земле или пролетят мимо.

Очевидно, самолет пролетел мимо. Он не задержался над нашим полем — должно быть, совершал рутинное патрулирование. Боюсь представить, что произошло бы, окажись он над нашими головами, когда мы подготавливали Лизандер к посадке.

Это всех отрезвило. Мы отвезли беженцев и всех остальных, живших в пределах мили-другой, по домам, привязали три велосипеда к подножкам и крыше Розали. Автомобиль прогнулся под весом троих людей на переднем сидении, четверых на заднем, двоих в багажнике, а мы с радисткой примостились на заднем бампере, ухватившись за крышу подобно маленьким мартышкам, вцепившимся в маму, — идея состояла в том, что, если нас остановят, мы вдвоем хотя бы сможем спрыгнуть и попытаться сбежать. Ни у кого другого такого шанса не будет. Удивительно, в отчаянном смысле этого слова, делать ставку на скорость, а не на ловкость — словно кричать, летя вниз по склону, чтобы потушить горящий самолет.

Каждый раз, подъезжая к воротам, мы вдвоем спрыгивали с машины, чтобы открыть и закрыть их, а затем залезали обратно на задний бампер, когда Розали трогалась с места.

— Тебе так повезло оказаться в Дамаске, — крикнула мне радистка, пока мы ехали по темноте — без единого лучика света, даже от тех бесполезных затемненных фар. Но в них не было нужды, поскольку было почти полнолуние. — Пол хорошо о тебе позаботится. И сделает все возможное, чтобы найти твоего пропавшего агента, — это для него дело чести. Он никогда раньше не терял своих связных. — Бесподобный южный английский с едва заметным французским акцентом. — Моя собственная миссия провалилась — на прошлой неделе арестовали четырнадцать человек. Организатора, посыльного, всех сразу — кто-то нас сдал. Это был сущий ад. Меня передали Полу для прикрытия — жаль, что он такой развратник, но пока ты знаешь...

— Я не могу противостоять ему! — призналась я.

— Просто не обращай внимания. Закрой глаза и думай об Англии!

Мы обе рассмеялись. Предполагаю, что мы вдвоем были немного под кайфом — в объятиях Бензедрина мы петляли по освещенной лунным светом французской сельской местности, а люди, которых мы любили или с которыми работали, исчезали, словно догоревшие бенгальские огни. Трудно представить, что нас ждало бы, повстречайся кто-то нам на пути — мы чувствовали себя полными жизни и непобедимыми.

Мысль о том, что ее могут схватить, неприятна. Надеюсь, она выберется из Франции.

Теперь я Катарина Хабихт. Это не так пугающе, как казалось поначалу, — смена имени внесла столь огромные улучшения в повседневной жизни, что приложившаяся к этому опасность не в счет. Кому какая разница? Я не могла нервничать еще больше, чем сейчас.

Теперь я сплю в комнате Этьена — план «спрятаться на виду» во всей красе. Ко всему прочему, я прибрала к рукам некоторые его пожитки. Мы освободили один ящик для вещей Кете, купленных за незаконно добытые купоны Джули. В глубине ящика нашелся прекрасный швейцарский перочинный нож с консервным ключом и отверткой и блокнот — школьная тетрадь пятнадцатилетней давности. В одну из недель 1928 года Этьен Тибо решил стать юным натуралистом. Вполне в духе десятилетнего мальчишки — примерно в таком же возраст я разобрала граммофон Ба на запчасти.

Перечень птиц меня расстроил. Что сподвигло маленького мальчика из орнитолога превратиться в инквизитора Гестапо?

В этой комнате не нашлось подходящего тайника — Этьен наверняка знал их все. Две просевшие половицы, ниша под подоконником и дыра в штукатурке — все эти укромные местечки были забиты Вещами Маленького Мальчика. Он годами к ним не прикасался — они все были покрыты пылью, но уверена, он знает, что они по-прежнему здесь. Я храню этот блокнот и бортовой журнал в матрасе, который разрезала ножом Этьена.

Я с ним познакомилась. Испытание огнем для Кете. Катались на велосипедах с Амели и Митрайет — моя первая вылазка в поисках подходящего поля — три девушки на велосипедах, понимаете, веселый денек в хорошей компании, что может быть нормальнее? Мой велосипед принадлежал часовому, которого Пол застрелил в день моего приземления. Его слегка «переделали». И когда мы возвращались домой по главной дороге, то встретили Этьена, идущего в другую сторону, и, конечно же он подозвал сестер, чтобы узнать, кто я.

Я уклонялась, как могла, — улыбалась, словно идиотка, прятала лицо в плече, будто я слишком застенчива, чтобы заслуживать жить, хихикала и бормотала. Мой французский не улучшился, но меня научили нескольким ответам на приветствие, адресованное напрямую ко мне — а после разговор вели Митрайет и ее младшая сестра. «Она дочь двоюродной сестры мамы из Эльзаса. Их дом разбомбили, а маму убили. Она побудет у нас, пока ее папа не найдет новое жилье — она сейчас совершенно разбита, понимаете, не хочет об этом говорить...»

В чрезвычайных ситуациях они пользовались кодовым словом — МАМАН — и говорили напрямую ко мне по-немецки. Это был сигнал мне разразиться громкими рыданиями, на которое девушки должны были максимально шумно реагировать, утешая и успокаивая меня — и все по-немецки. Это шоу было предназначено для шокирования и смущения того, кто пристал к нам, чтобы они быстренько вернули наши документы, не слишком присматриваясь ко мне, и бежали в противоположном от нас направлении.

Мы много репетировали и довели этот спектакль до совершенства. И каждое утро с тех пор, как я перебралась жить в дом, Кадетт — Амели — прыгала на моей кровати, крича «Просыпайся, Кете! Иди кормить кур!» Думаю, они легко запомнили мое «имя», потому что знали меня лишь как Киттихок.

Итак, мы встретили Этьена. И, конечно же, весь разговор велся по-немецки, не только потому, что они говорили так дома, а еще и я, как их кузина, тоже должна была понимать его. Каждая толика меня вслушивалась в разговор в ожидании кодового слова, вплетенного в их беседу, которая с таким же успехом могла происходить с акцентом Глазго, что я точно так же не поняла бы! Мой девичий румянец не был фальшивым — складывалось ощущение, что мое лицо горит от страха и растерянности. Мне нужно было доверить девчонкам Тибо сделать самую тяжелую работу по моему прикрытию, объясняя брату ситуацию с кузиной, о которой он раньше никогда не слышал.