— Ананас тебе в глаз!.. — выдохнул он, глядя на физиономию Агафона, и закашлялся в запоздалом приступе тактичности: похоже было, что кто-то уже принял его присказку за руководство к действию.

— Еще чего скажешь? — угрюмо зыркнул единственным доступным пока оком его премудрие, и бедняга прикусил язык.

Не глядя на храмовый народ, ошеломленно разинувший рты, волшебники, поддерживая друг друга, пошатываясь и спотыкаясь при каждом шаге, потащились в сторону административного здания. Там, на первом этаже, располагались апартаменты старшего жреца.

Ступая по раскаленным плитам дорожек, приятели снова порадовались, что после прогулки босиком по трущобам их ноги были покрыты толстым слоем не понять чего, мерзкого, но с низкой теплопроводностью. Ибо в глазах старшего жречества хуже послушника, вернувшегося из города ограбленным и полуголым, мог быть только ограбленный полуголый послушник, подпрыгивающий при каждом шаге как тушканчик на потеху прислуге. Хотя, заметив краем глаза в окне лицо Узэмика, Анчар тоскливо решил, что хуже, пожалуй, быть уже не могло.

— А еще ты забыл сказать, как будет смешно, когда нас увидит старший жрец, — ни с того, ни с сего пробормотал Агафон перед тем, как постучать.

— Думал, это само собой разумеется, — буркнул атлан и безжизненно повис на плече товарища — как договаривались: вруном он был еще более никудышным, чем актером.

Не дожидаясь ответа, его премудрие толкнул дверь и переступил через порог. Атлан с блаженным — и только наполовину наигранным — стоном подогнул колени и сполз из объятий коллеги на пол, с досадой заметив, что промахнулся мимо ковра на какую-то пару сантиметров.

— Анчар, Анчар, только не умирай! — бросился ему на грудь сабрумай.

— Что это за… клоунада? — тихо, как кобра из засады, прошипел из-за стола старший жрец.

— На нас напали в городе, — метнув в босса отчаянный взгляд, мутный от слез[55], простонал Агафон.

— Что?! — Узэмика подбросило. — Кто осмелился?! Кто смог?! Кто смешал людей Уагаду с грязью… причем в буквальном смысле?!

— Мы не успели их разглядеть… Они подкрались незаметно. А иначе мы бы… Они бы… Все бы…

— Погоди! Что у него с волосами? — только теперь дошло до Узэмика. — Вы что, в лупанарий ходили? Или… Что вы вообще делали в городе — в таком виде? Неужели этим нельзя тихо заняться у себя в комнате, не привлекая внимания половины столицы?!

Атлан дернулся и захрипел, сжимая кулаки.

— Судороги начались! — скрипнул зубами Агафон и, тщательно избегая смотреть на жреца — от греха подальше — яростно ущипнул друга: — Надо расслабить мышцы… спокойно… спокойно… Только бы искусственное дыхание делать не пришлось!

Пациент испуганно замер.

— И ничем мы не занимались, ваша просветленность… Мы на рынок ходили, а в переулке на нас напали грабители. Нас застигли врасплох, иначе бы!.. Анчар пробовал защищаться… но вы же знаете, какой он неумелый… и неуклюжий… со своим даром…

Умирающий издал противоестественный хрип и руки его содрогнулись в странных конвульсиях — точно душили кого-то, но пинок коленом под ребра исподтишка быстро купировал приступ.

— …заклинание дало осечку… срикошетило на волосы… а дальше… Дальше мы ничего не помним.

Словно в изнеможении, его премудрие медленно осел рядом с товарищем, опираясь о пол готовыми подломиться руками.

— Ничтожества… дешевый сброд… размазни… — белый от гнева, зарычал старший жрец сквозь сведенные зубы.

— Да… да… виноваты… — скорбно и мужественно встретил обвинения Агафон. — Но всего больнее то… что мы не сможем встать в Круг… сегодня ночью… как полноправные единицы… что будем слабым звеном… подвергнем опасности остальных…

— Тряпки! Слабаки! Убожества! Слюнтяи! — впервые осознав последствия дневных приключений парочки, взревел Узэмик.

— Да… да… ох… Все тело ломит… Голова… кружится… — сабрумай закачался, как пальма под натиском самума, но Узэмик будто не замечал:

— Сдохни, слизняк! Жив останешься — всё равно шкуру спущу! Уши отрежу и скормлю собакам! Все кости перело…

— …о-о-ой, тошнит-тошнит-тошнит… — одна рука Агафона метнулась к желудку, вторая — ко рту, тело подалось вперед, склоняясь над роскошным шатт-аль-шейхским ковром, из глубины организма исторгся специфический звук…

— Пошли отсюда вон! Чтобы глаза мои вас больше не видели! Сегодня! — испуганно взвизгнул жрец.

— Но Круг… — невинный взор его премудрия устремился на Узэмика.

— Вон, я сказал!!! И забирай эту шушваль!!!

— Как ты думаешь, — промычал в ухо атлану его премудрие, кантуя того по ступеням вниз. — «Вон, забирай эту шушваль, и чтоб сегодня я вас больше не видел» можно расценивать как официальное разрешение забить на Круг?

— Мне кажется, да, — из уголка рта промычал Анчар. — Мы где, кстати? Куда ты меня тащишь? Вокруг кто-нибудь есть? Может, мне уже начать поправляться?

— Рано, терпи.

— Ты мне все ноги обступал!

— А мне, думаешь, сладко такую тушу переть?

— Сам ты — туша! И если тебе тяжело, я тебя могу понести!

— С ума сошел?!

— Ну можно я хоть глаза открою? — жалобно взмолился маг.

— Ну… можно, — оглянувшись по сторонам, разрешил сабрумай. — Вроде, пусто. А то утонешь сослепу…

— Мыльня?!..

Атлан вдохнул влажный воздух, обежал взглядом сероватый мрамор бассейна и скамей, пузатые лохани из гевеи, увешанные ковшиками, полки с солями, маслами, притираниями и разноцветными кубиками мыла, стены с чистыми полотенцами и полотнищами для заворачивания — и расплылся в блаженной улыбке:

— Агафон… ты — добрый дух… Вода и мыло… Что может быть прекрасней после полудня лежания на помойке?!

Его премудрие честно задумался и ответил:

— Чего-нибудь пожрать?

Потом потянул носом, скривился и признал:

— Но вода и мыло всё же вне конкуренции. Приятное с полезным. А то нас по запаху ночью найдут.

— Кабуча… Всего часа два ведь осталось! — спохватился атлан.

— Нормально, успеем.

— Я должен еще Оламайд предупредить, чтобы она не беспокоилась!

Агафон замер.

— И объявление на храмовой площади повесить?

— Какое объявление? — не понял Анчар.

— Что мы собрались делать и где нас искать, вот какое!

— Она не проболтается! — вскинулся волшебник.

— Если не будет знать того, о чем можно проболтаться! — пылко возразил сабрумай. — Меньше знаешь — дольше живешь! Но если, конечно, тебе на нее вообще наплевать — иди, расскажи!

Атлан возмущенно хватанул воздух ртом — и медленно выдохнул.

— Чтоб им всем провалиться…

— Угу, — поддержал его Агафон, не уточняя адресатов. — И давай поспешим. До темноты час остался, до начала ритуала — два, а нам не только отмыться, но и спрятаться надо успеть. Лучше ближе к голове колонны — был случай, когда силы круга не хватило, и прошел не весь обоз. А мы должны наверняка. Когда еще второй транспорт будет…

— Спрячемся у головы, если нужно. Я двойной отвод глаз наложу, — хмуро проговорил атлан. — Только надо подготовиться.

— А успеешь? — забеспокоился сабрумай.

— Успею.

— Тогда поплыли бегом. Время идет.

Нервно пригладив клочок колос на темечке, Узэмик откашлялся, чтобы голос в начале речи не подвел, поправил балахон и деликатно постучал в косяк.

— Войди, — долетел до его слуха грудной, с хрипотцой голос.

— О Просветленная, — старший жрец одновременно склонился и нежно потянул дверь на себя.

Результат оказался предсказуемым: лысеющая макушка со стуком встретилась с синь-малиновой доской. Дверь захлопнулась. Будь Узэмик посмелее — и первый его доклад Верховной жрице закончился бы, не начавшись — контузией.

— Входи, я сказала! — нетерпеливо повелела старуха, и жрец, нервно икнув, повторил маневр — но на этот раз вовремя отскочив в сторону.

Интерьер, полный черного мрамора и тяжелых малиновых с золотом тканей — занавесей, покрывал, чехлов — открылся перед старшим жрецом во всей своей угрюмо-торжественной красе. Узэмик поежился: поручи ему кто-нибудь оформить ритуальный зал морга или склеп — он остановился бы на точно таком сочетании цветов. Черное — смерть, малиновое — кровь и золотое — вечность. Неуместным пятном, единственным диссонансом с аскетичной мрачностью кабинета, белела аба Старухи, развалившейся в кресле у окна. Рядом на низком столике черного дерева стоял хрустальный бокал с золотой ножкой, наполненный красным вином. Черное-малиновое-золотое — угнетающее сочетание, выбранное больным разумом. Или его разум болен еще более, если решился встать на сторону Просветленной?.. Но все инстинкты не говорили — кричали ему, что старый Кокодло не жилец на Белом Свете, а значит, особого выбора не существовало: сторона была одна, та, на которой стояла Старуха, какой бы она ни была…