Вся Россия находилась в ожидании судьбы, которая теперь была в руках двух людей: Бориса и Лжедмитрия.

Недалеко от города Севска, в Добрыничах, русское войско под предводительством Шуйского разбило Лжедмитрия, оказавшего отчаянное сопротивление, но силы были неравными: у Шуйского — 60 или 70 тысяч конных и пеших; у Лжедмитрия всего 15 000. Россияне вместе с немецкими наемниками гнали бегущих на пространстве восьми верст, убили около шести тысяч, взяли много пленных и истребили бы всех, если бы продолжили преследование. Опьяненные победой, победители упустили самозванца, и он бежал.

Воеводы Бориса вешали пленных, расстреливали крестьян за измену, и их безжалостность усиливала ненависть к царю и расположение к самозванцу. Эта жестокость, может быть, и спасла Григория. Множество людей снова потянулось к Лжедмитрию, который уже совсем было собирался уйти в Литву.

Недовольный вялыми военными действиями, Годунов хотел избавиться от Лжедмитрия другим способом. Он послал в Путивль трех иноков с грамотами от царя и патриарха с обещанием милости гражданам, если они выдадут самозванца. Монахов схватили и привели к Лжедмитрию. Их пытали: двое молчали, а третий заявил, что у них есть яд, которым они должны были отравить злодея. Яд нашли в сапоге у младшего из иноков и, как пишут, предали их народной мести.

В 53 года Годунов Бориса уже мучили болезни и особенно подагра. Силы подрывали и душевные терзания. 13 апреля утром он сидел с вельможами в Думе, принимал послов, обедал с ними в золотой палате. За столом он почувствовал себя плохо, изо рта, носа и ушей вдруг хлынула кровь, и врачи не могли ее остановить. Уже теряя память, Годунов успел благословить сына на российский престол, принять полагающееся монашество под именем Боголепа [159]и через два часа скончался.

Известны слухи о самоубийстве Годунова, будто бы он в отчаянии принял яд, но есть свидетельства очевидцев, которые в момент апоплексического удара находились рядом [160].

После смерти и торжественного погребения Бориса все, от патриарха и сановного дворянства до мещан и крестьян, присягнули царице Марии и ее детям, царю Федору и Ксении; дали клятву «… не изменять им, не умышлять на их жизнь и не хотеть на государство московское ни бывшего князя тверского, слепца Симеона, ни злодея, именующего себя Димитрием; не избегать царской службы и не бояться в ней ни трудов, ни смерти».

Вслед за Москвой новому царю присягнуло и войско.

Федор законно унаследовал права отца, который тоже был царем законным. Федор отличался умом и в шестнадцать лет удивлял собеседников красноречием и разносторонними познаниями. Борис воспитывал его в европейском духе и учил искусству управления государством. Федор мог бы стать хорошим государем, но тень отца, народная ненависть к нему невольно падала и на сына. Россияне не ждали ничего хорошего от рода Годуновых.

Федор начал с того, что вернул свободу и честное имя Бельскому [161], чтобы его ум служил на пользу государству; на место главного воеводы он поставил не старейшего, а наиболее способного, каким был Басманов, который отличался неоспоримыми достоинствами.

Несколько дней двор и народ торжественно молились за усопшего Бориса и за спасение государства.

Не прошло и нескольких дней после того как Басманов клялся умереть за царя и царицу, как он нарушил клятву и стал изменником. Что заставило Басманова, который в трудную минуту смело выступил против Самозванца и преградил ему путь на Москву, вдруг пойти на измену и перейти на сторону Лжедмитрия, которому не верил? Летопись по этому поводу говорит, что «не общая измена увлекла Басманова, но Басманов произвел общую измену войска». И оказалось, что вместо чести у этого человека было лишь самолюбие и желание занять высокое место у престола, на которое он не мог рассчитывать при Федоре.

Басманову удобно было думать, что таким образом он спасает Россию от Годуновых, а Самозванец, хотя и низкого происхождения, но умен и избран самой судьбой, если его поддерживает даже Сигизмунд. Позже Басманов, оправдывая свою службу самозванцу, говорил: «Хотя он и не сын Иоаннов, но государь наш: мы присягали ему, и лучшего найти не можем».

Войско нарушило клятву и присягнуло на верность Лжедмитрию. Князь Иван Голицын поспешил прибыть в Путивль к самозванцу с повинной от имени войска. Лжедмитрий сидел на троне и уже называл себя царем, а Голицын с множеством сановников и дворян били ему челом со словами: «Сын Иоаннов! Войско вручает тебе державу России и ждет твоего милосердия… Иди на престол родительский; царствуй счастливо и многие лета!.. Если Москва дерзнет быть строптивою, то смирим ее. Иди с нами в столицу, венчаться на царство!..»

Везде народ и войско встречали самозванца дарами; крепости и города сдавались. Только в Орле небольшая часть горожан отказалась изменить присяге и их заключили в темницу. Однако весь остальной народ падал на колени перед Лжедмитрием; на улицах старались подойти к его коню, чтобы поцеловать ноги нового царя.

Измену уже как бы даже и неудобно было называть изменой.

В условиях полного нравственного разложения, когда измена перестала быть изменой, Федору ничего не оставалось, как положиться на волю судьбы, и он спокойно ждал своего последнего часа. В бездействии и каком-то оцепенении находилось и многочисленное окружение юного царя; никто даже не помышлял о выступлении против Лжедмитрия. В Москве нашлось немало единомышленников Самозванца. На Лобном месте собралась толпа людей, чтобы слушать грамоту Лжедмитрия к дворянам, сановникам, приказным людям и всем другим сословиям. Многие пришли из любопытства. Кремль был скован ужасом. Патриарх умолял перепуганных бояр действовать, а сам только плакал. С криками: «Время Годуновых миновалось! Гибель племени Годуновых» — толпа ринулась в Кремль. Стража вместе с телохранителями царя разбежалась. Толпа ворвалась во дворец, царя стащили с престола, где он сидел. Мать молила уже не о царстве, а только о жизни сына. Федора пока трогать побоялись и вместе с матерью и сестрой увели в Кремлевский дом, приставив к ним стражу. Всех царских родственников (Годуновых, Сабуровых, Вельяминовых) тоже заключили под стражу, их имения разграбили, дома разрушили. Не оставили в покое и дома придворных врачей из иностранцев и тоже разграбили. Грабить казенные погреба не дал Бельский, напомнив им, что все казенное принадлежит теперь новому царю, т. е. Дмитрию.

Свергнув царя, народ, не задумываясь, сверг и патриарха Иова; с него сорвали патриаршую одежду, одели в черную ризу, таскали по храму и издевались, потом вывезли в телеге из города и отправили в Старицкий монастырь. Годуновых, Сабуровых, Вельяминовых заковали и заключили в темницы подальше от Москвы. Семена Годунова задушили.

Федор, Мария и Ксения находились под стражей в доме Годунова. Царский сан еще что-то значил для народа, и никто не решался трогать Федора и его семью, надеясь, что и Лжедмитрий помилует их. Но Самозванец не имел намерения оставлять в живых законного царя, который им оставался бы даже в изгнании. Басманов не хотел участвовать в явном преступлении, т. е. в цареубийстве. Но князья Голицын и Мосальский, чиновники Молчанов и Шерефединов с тремя стрельцами появились в доме Бориса, увели в отдельные комнаты Федора и Ксению и в их отсутствие задушили Марию. Федор, обладавший от природы большой физической силой, боролся с четырьмя убийцами, и они с трудом смогли справиться с ним, но в конце концов задушили его.