Самозванец ездил даже в церковь верхом, но у него было множество колесниц и саней, окованных серебром, обитых бархатом и соболями. На его статных азиатских конях седла и уздечки были украшены золотом, изумрудами и яхонтами. Конюхи одевались как вельможи.

Перед своим жилищем Лжедмитрий поставил огромное изваяние Цербера [164], отлитое из меди. Челюсти чудовища с лязгом раскрывались, когда к нему прикасались. В летописи по этому случаю сказано, что «Лжедмитрий предвестил себе жилище в вечности: ад и тьму кромешную».

В дни, когда Лжедмитрий оставил все дела и занимался только невестой, во дворце шли нескончаемые пиры. Жених дарил невесте и ее родным дорогие подарки. Знатные поляки ничего не жалели для внешнего лоска, они заводили богатые кареты, хороших коней, наряжали слуг в бархат и хотели также жить в Москве.

Народ осуждал такую расточительность, считая, что роскошь является результатом расхищения казны. Это озлобляло народ, тем более, что деньги тратились на увеселение и обогащение иноземцев.

Ночью, 7 мая 1604 г., Марина при свете 200 факелов, в колеснице, окруженной телохранителями и детьми боярскими, переехала из монастыря во дворец, где утром обручилась по нашему русскому обычаю, но вопреки этому обычаю в тот же день накануне пятницы и православного праздника совершился и брак. Лжедмитрий в очередной раз отмахнулся от русского обычая, как от предрассудка, не считая его важным для себя.

Марина была одета в русское красное бархатное платье, усыпанное алмазами, яхонтами, жемчугом, и в сафьяновых сапогах; на ее голове сиял венец. В русском платье, которое также было украшено алмазами и драгоценными камнями, красовался и самозванец.

При большом стечении народа в Грановитой палате началось царское венчание невесты. Жених сидел в середине храма на золотом троне, невеста на серебряном. Патриарх надел на Марию цепь Мономаха, помазал и причастил.

Таким образом, Мария, еще не став женой царя, была венчана царицей, и духовенство и бояре целовали ей руку. Наконец, в присутствии только самых знатных царедворцев, благовещенский протопоп обвенчал Лжедмитрия с Мариной Мнишек.

Поляки удивлялись несметному богатству, видя горы золота и серебра. Лжедмитрий, пируя с иноземцами, сидел к ним лицом, а к русским спиной.

Много пили поляки, хвалили царское вино, но ругали русские яства, которые им пришлись не по вкусу.

Через день царица угощала в своих комнатах только поляков, кормила их польскими блюдами, так что паны были довольны. Веселились и пели до утра. Еще через день Марина угощала русских, теперь она была одета в русскую одежду, соблюдала наши обычаи, казалась приветливой, но русские уже не верили в ее искренность.

В Москве не умолкала музыка, стреляли из пушек и целую неделю днем и ночью ходили по Москве пьяные поляки.

Еще до приезда Марины Мнишек в Москву Лжедмитрий писал в Краков воеводе Мнишеку, что Марина, как российская царица, должна, по крайней мере, для вида, чтить православную веру и следовать русским обрядам; а также соблюдать московские обычаи и не убирать волосы. На это папский легат Рангони с раздражением ответил, что самодержавный государь не обязан угождать бессмысленному народному суеверию.

Марина никуда не выходила, зато ежедневно принимала Лжедмитрия, оставалась с ним наедине, и они проводили время с музыкой и танцами. В монастырь самозванец приводил даже скоморохов, о чем Москва говорила с омерзением.

Народ видел, как те поляки, которые были в церкви свидетелями бракосочетания, громко разговаривали, смеялись или дремали во время Литургии, прислонясь спиной к иконам. А еще поляки требовали, чтобы им дали возможность сидеть во время службы: поставить им кресла, и только Лжедмитрий утихомирил их, сказав, что сам он сидит только по случаю коронования Марины.

Никогда в Москве раньше не бывало столько пиров и никогда не тратилось столько денег. На свадебных пирах, во дворце пьяные поляки упрекали наших воевод в трусости и хвастались, что они дали русским царя.

Пьяные польские воины и чиновники обнажали сабли и на улицах рубили московитян, вламывались в жилища и насиловали женщин и девиц, силой вытаскивали из карет даже самых благородных женщин. Одного поляка хотели наказать за подобное преступление, но его отбили и убили самого оскорбленного: российские законы им были не указ.

Насколько легким было восхождение Лжедмитрия на русский престол, настолько легким было и его падение. Ликование быстро сменилось разочарованием. Народ вдруг спохватился. Уже стали доносить Лжедмитрию, что стрельцы всенародно говорят о нем, как о враге православной веры, и Лжедмитрий сурово покарал виновных: они были изрублены саблями. Народ сочувствовал казненным, считая, что они пострадали за веру. Еще более яркий нравственный подвиг совершил дьяк Тимофей Осипов. Он несколько дней постился дома, а потом торжественно, в царских палатах, перед всеми боярами, назвал Лжедмитрия Гришкой Отрепьевым и еретиком. Лжедмитрий растерялся и некоторое время молчал, а когда пришел в себя, приказал убить дьяка.

Василий Шуйский, случайно избежавший казни, решил, что наступило время действовать. Он смело заявил не только близким друзьям, но и другим людям, дворянам и военным, что Лжедмитрий губит и веру и отечество, а также говорил, что прощает заблуждение россиян, которые пошли за Самозванцем, надеясь, что тот станет добрым царем.

17 мая 1606 г. ударили колокола возле гостиного двора, а потом колокола зазвонили по всей Москве. Жители Москвы, среди которых были дворяне и дети боярские, стрельцы, приказные и торговые люди и простые граждане, вооруженные копьями и мечами, устремились к Красной площади. На площади собралось огромное количество народа. Василий Шуйский въехал в Кремль через Спасские ворота, в одной руке он держал меч, в другой — распятие. Показав на Кремль, Шуйский воскликнул: «Идите на злого еретика!».

Лжедмитрия разбудил набат, он стал поспешно одеваться и удивленно спросил, почему подняли тревогу. Сначала думали, что в Москве возник пожар, но в окно были видны вооруженные люди, которые уже ворвались в Кремль.

У Басманова, на которого толпа наткнулась в сенях, потребовали выдать Самозванца, но он успел закрыть двери и приказал телохранителям не пускать мятежников, а сам бросился к Самозванцу и в отчаянии сказал, что все кончено и нужно спасаться. Вслед за Басмановым ворвался один безоружный дворянин и потребовал, чтобы Самозванец вышел к народу. Басманов пытался воззвать к совести бывших приближенных Лжедмитрия князей Голицыных, Михаила Салтыкова и других, но ему не дали много говорить. Михаил Татищев, только что избежавший ссылки, вдруг с криком: «Злодей! Иди в ад с твоим царем!» — ударил его ножом, а толпа сбросила его с крыльца.

Всегда решительный и смелый Лжедмитрий в ужасе бросил меч, рвал на себе волосы, метался и, не видя другого спасения, выпрыгнул в окно из палат во двор, вывихнул ногу, разбил голову, из которой текла кровь, и не мог встать. Его узнали стрельцы, проявили сочувствие, усадили и стали обмывать водой. Собралось много народу, но стрельцы не хотели выдавать Самозванца. Они требовали нового свидетельства царицы за или против Лжедмитрия и говорили, что если царица скажет, что это ее сын, то умрут за него. Марфу вызвали из кельи, и она торжественно объявила народу, что настоящий Дмитрий скончался у нее на руках, а Самозванца она признала за своего сына под угрозами. Она раскаялась в том, что была вовлечена в грех, и молчала только от страха. Чтобы у народа не осталось сомнения, она показала настоящее изображение Дмитрия, которое всегда хранила. В результате стрельцов не тронули, а с Самозванца содрали царские одежды, принесли его во дворец и стали допрашивать.