Елизавета во что бы то ни стало хотела сохранить наследную линию, но стало очевидно, что на Петра в этом смысле надеяться было бессмысленно, и тогда появился граф Сергей Васильевич Салтыков, который не отличался хорошим умом, но имел прекрасную внешность. Этот молодой человек был назначен в любовники Екатерине.

0 том, что великий князь Павел был рожден не от Петра III, а от Салтыкова, говорит и такой факт, что Петр откровенно обвинял Екатерину в прелюбодеянии и собирался объявить сына Павла незаконнорожденным. Однако Елизавета признавала Павла своим внуком.

Н.М. Коняев отмечает парадоксальность отношения окружающего общества к поведению императора: «Чем порядочнее было его поведение, тем уродливее оно казалось обществу, которое само грешило казнокрадством и пребывало в разврате и которое давно забыло, что такое честь. Петр противопоставлял менявшей любовников Екатерине одну связь с той женщиной, на которой имел намерение жениться, но сочувствовали, однако, Екатерине, а в разврате упрекали Петра».

Адюльтер [228]

Екатерина говорила в своих «Записках», что ее свели с камергером С.В. Салтыковым намеренно, так как Петр не мог иметь детей и Россию ожидал династический кризис.

Беременность и рождение сына Павла в 1754 г. было спасением для Екатерины. Другими словами, спасением ее стал Салтыков. Но положение ее при дворе после этого не улучшилось. Сына у нее забрала Елизавета на воспитание, Екатерина получила в награду 100 000 рублей и увидела сына только через сорок дней. Когда у Екатерины родилась дочь Анна, Елизавета также отняла ее у матери. При дворе полагали, что отцом дочери Екатерины был ее следующий любовник — граф Станислав Понятовский, будущий король Польши, из свиты английского посланника Г. Вильямса. Екатерина была предоставлена сама себе, увлекалась охотой, верховой ездой, танцами и ей разрешалось иметь поклонника.

Екатерина ясно отдавала себе отчет, что стоит Петру занять престол после смерти Елизаветы Петровны, она будет заключена в монастырь. Петр уже не раз говорил об этом своим приближенным. В известном по С.М. Соловьеву и запискам самой Екатерины ночном разговоре с Елизаветой, Екатерина заявляла, что великий князь давно хотел вместо нее взять в жены Воронцову, и просила отпустить ее за границу, но она, очевидно, знала, что императрица никогда на это не пойдет.

Сразу после рождения Павла Салтыков был отправлен в Швецию под предлогом сообщить известие о рождении наследника. Екатерина после объявления ей этого известия, как видно из ее «Собственноручных записок», «не могла и не хотела никого видеть, потому что была в горе».

После рождения сына положение Екатерины при дворе упрочилось. Она переехала в Зимний дворец и демонстративно игнорировала Петра.

Карьера Салтыкова пошла в гору. Сначала его направили посланником в Гамбург, потом полномочным министром в Париж. Будущая императрица следила за Салтыковым, и когда узнала о его поведении за границей, где он вел себя нескромно и «ухаживал за всеми женщинами, которых встречал», ее отношение к нему круто изменилось. Измену Екатерина ему не простила. И впоследствии, когда она стала императрицей, никакие хлопоты его влиятельных родственников не помогли ему уберечься от опалы.

Салтыков перестал для Екатерины существовать.

Вступив на престол, Петр III, естественно, не освободился от узости и мелочности интересов. Его ум не мог охватить полной мерой доставшуюся ему огромную империю. И в России горе-император оставался голштинцем. Россией он правил с трусливой беспечностью, боялся ее и называл проклятой страной. Его гвардия состояла из сброда. Это были сержанты и капралы прусской армии. Как выразилась княгиня Дашкова, «сволочь, состоявшая из сыновей немецких сапожников». Император и сам старался усвоить манеры и привычки прусского солдата, для чего непомерно курил табак и пил, считая, что это является отличием настоящего офицера. Обычно к вечеру Петр бывал уже нетрезвым и за стол садился навеселе.

Историк А.В. Шишов, ссылаясь на иностранца, который был хорошо знаком с жизнью императорского двора Петра III, говорит, что этот двор «приобрел вид и тон разгулявшейся казармы». Еще один иностранец свидетельствовал: «Жизнь, которую ведет император, — самая постыдная: он проводит свои вечера в том, что курит, пьет пиво и не прекращает эти занятия иначе, как только в пять или шесть утра, и почти всегда мертвецки пьян». А вообще, иностранцы, имевшие возможность наблюдать Петра III, говорили, что российский император «напивался уже до обеда, опорожнив несколько бутылок «аглицкого пива», до которого был превеликий охотник».

В его голштинском обществе, к которому иногда присоединялись заезжие певицы и актрисы, каждый день устраивались пиры. По свидетельству близко видевших императора людей, он часто говорил «такой вздор и такие нескладицы», что верноподданным становилось стыдно перед иностранными министрами. Он мог воодушевленно рассказывать о каких-то лишенных смысла преобразованиях или о своем несуществующем победном походе на цыганский табор под Килем и мог тут же разболтать важную дипломатическую тайну.

Еще более нелепым было то, что Петр вбил себе в голову, что обладает большим комическим талантом, он строил разные смешные гримасы и передразнивал священников в церкви, и даже специально заменил при дворе старинный русский поклон французским приседанием только для того, чтобы потом передразнивать неловкие книксены пожилых придворных дам. Ко всему этому, Петр совершенно серьезно считал себя виртуозным скрипачом.

Петр III начал свое царствование с манифеста, по которому давал российскому дворянству свободу. Согласно манифесту, дворяне могли служить по своему желанию вместо ранее действовавшего закона об обязательной военной или гражданской службе продолжительностью 25 лет. Дворяне также могли свободно ездить за границу. Но эта свобода была ограниченной.

Не думая о последствиях, Петр III прислал в Сенат законы, известные как Кодекс Фредерика и писанные для Пруссии, а не для России. При переводе были допущены ошибки, так как в русском языке не существовало достаточных юридических терминов, которыми руководствовались в Европе, так что никто не понимал этих законов, и в результате русские воспринимали их как презрение к своим обычаям и законам. Тем более многое из того, что хорошо было для Европы, для России еще оставалось неприемлемым. В России еще существовал и действовал закон, по которому при проведении следствия можно было бить обвиняемого до тех пор, пока он не сознается в преступлении, а если все отрицает, то бить обвинителя до его признания в лжесвидетельстве.

Петр III вернул из Сибири большое количество ссыльных, и в царском дворе появились бывшие опальные вельможи. Вернулись из ссылки и Бирон, и низложивший Бирона фельдмаршал Миних.

Те несколько важных указов, которые были изданы в царствование Петра III, например указы об упразднении Тайной канцелярии или о позволении раскольникам вернуться в Россию с запрещением их преследовать, являлось заслугой не самого Петра, а Воронцовых, Шуваловых и других, близких к императору людей. Но они хотели поднять престиж Петра только для того, чтобы спасти свое положение. Эта же цель преследовалась и появлением указа о вольности дворянства.

Однако Петра его положение не особенно беспокоило. Всеми своими действиями он только вызывал недовольство в обществе. Уже через несколько месяцев правления против него были настроены все классы общества, а особенно духовенство. Как пишет В.О. Ключевский, Петр не только не скрывал, но даже подчеркивал свое пренебрежительное отношение к церковным православным обрядам, принимал послов во время богослужения и при этом расхаживал по церкви как у себя в кабинете, громко разговаривал, показывал язык священникам, а однажды, когда все опустились на колени, со смехом покинул церковь. Новгородский архиепископ Дмитрий Сеченов, присутствующий в Синоде, получил предписание оставить в церквях только иконы Спасителя и Божьей Матери, а все остальные вынести, т. е. «очистить русские церкви». Русским священникам приказано было сбрить бороды и одеваться, как одеваются лютеранские пасторы. И хотя эти приказы были приостановлены, духовенство было напугано наступлением лютеранства. Духовенство было раздражено и посягательством на церковное имущество. Сенатом предписано было отдать крестьянам все церковные земли, а из собираемых с церковных вотчин доходов назначались на содержание церковных учреждений ограниченные оклады. Это осталось только на бумаге, но церковь была раздражена.