— Где же музыка, Керен?

— Увы, ваша свита захватила мечи вместо лютен и флейт, — усмехаюсь я, делая шаг ей навстречу. — Что за времена настали, если на поляне собрались пятеро фейри и даже дудочки ни у одного не найдется?

— Пятеро с половиной, — язвительно откликается тот, что стоял слева от Вереск. — Или ты себя не посчитал?

— Нет, я пару из вас посчитал по половинке, — в тон ему отзываюсь я. — Будем уточнять, кого именно, господин мой Терновник?

Не дожидаясь ответа, я любуюсь Вереск, замершей между мной и своими спутниками. Луна обливает ее тонкой жемчужной пленкой, серебря волосы, обнаженные до плеч руки, отражаясь в расширенных зрачках. Стоит ей сказать слово — и меня порвут на куски. Ах, как ей это нравится!

— Светлейшая госпожа… — сдавленно доносится слева. — Позвольте…

— Не позволю, — весело говорит Вереск. — Раньше надо было вспоминать былое. Или вы хотите оставить меня в долгу перед родом Боярышника?

Она улыбается, чуть склонив головку набок. Словно и не было этой полусотни лет: что ей, высокородной сидхе, какие-то полвека? Я и то ничуть не постарел.

— Так что же с музыкой?

— Для вас, госпожа, музыка всегда звучит в моем сердце.

— Разве у каждого она не своя? Как же танцевать в такт? — проводит язычком по капризной нижней губке Вереск.

— Вот и проверим, сможем ли попасть в один ритм, госпожа моя…

Я подаю ей руку, кончики пальцев встречаются. Розмарином и лавандой веет от ее волос: прохладный, свежий запах горьких трав. Быстрым был путь от кэрна, аромат только начал раскрываться от тепла кожи. Мои духи, первые, что я счел достойными нее. Какой изысканный комплимент… Ценю, моя радость, и благодарен. Шаг влево, поворот…

— Госпожа, но не твоя, Керен.

— Что достойно сожаления, Вереск… Зато всем прочим повезло.

Поворот. Шаг вправо. Мой поклон, ее реверанс. Сияние улыбки, блеск темно-янтарных глаз. В янтарной смоле вязнут, Керен, застывают навсегда. Широкий круг — на всю поляну. Шаг, второй, раз-два, поворот… Гаревой след стелется за нами по траве, набирая силу, как ручей весной. Ширится, струится. Сила следует по этому бездонному руслу, текущему сразу во всех мирах, прожигая себе дорогу. Темна и смутна древняя магия танца сидхе, и прервать его, когда круг начат — оскорбление богов.

— Все зависит от тебя. Раньше ты звал меня по имени.

— Раньше и звезды светили ярче, и ручьи текли звонче. Торопишься, Вереск. Раз-два, поворот…

— Терновник просил у меня твою голову, — улыбается она невинно.

Терпкость можжевеловых ягод и горечь тополиных почек — в ее запахе. В голосе — тягучий отравленный мед. Я собирал для нее духи дюжину лет, с первой встречи. Хмельная черемуха, пьяный багульник, изысканные смолы востока… Не мне терять голову от собственной работы.

— Смешно, — соглашаюсь я. — И что ты сказала?

— Посмеялась, конечно… А твой дед совсем плох.

Шаг влево, поворот. Четыре пары глаз сверлят во мне дыру, еще чуть — и задымлюсь. Взлетают широкие юбки, пенясь кружевом. У крайнего справа ворот плаща расшит птичьими перьями. Зимородки — мастера иллюзий. Вот кто их прикрывал! А что он делает сейчас?

— Это радует. Почти. Торопишься. Раз-два, поворот…

— О, так ты о ритме? — усмехается она. — Прости.

— И о ритме тоже. Есть еще приятные новости?

Застывшее лицо Терновника, волчьи взгляды, ало-золотое пятно… Пальцы размыкаются, мои ладони ложатся ей на пояс, ее — мне на плечи. Она смеется, откинув назад голову, и кончики длинных волос щекочут мне пальцы. Щеки порозовели; круглится, просясь в ладони, высокая грудь; алеют влажные губы… Второе замужество ей на пользу — дивно расцвела. А второй справа — из Ясеней. Никого из королевского клана — почему? И почему она показывает мне это?

— Ты спешишь, — усмехается она. — Теперь повороты через два шага на третий.

— Точно, забыл…

Если прислушаться — хорошо прислушаться, не ушами — не зазвучит ли над лугом музыка? В свете полной луны кружились мы когда-то на вершине холма-кэрна, и звезды сыпались вокруг — только успевай загадывать желания. Смуглый юноша, сидя на камне, плел для нас мелодию из душистого теплого ветра, пения флейты и лунного света. Ревниво следил серо-зелеными, светящимися ярче падающих звезд, глазами — и реальность танцевала с нами под его флейту, водя безумный хоровод вокруг. Ты помнишь эту музыку, Вереск? Я не силен в гламоре, но мог бы воскресить ее для тебя — каждую ноту.

— Надо чаще танцевать, Керен. Скоро Йоль…

— Непременно схожу в какой-нибудь трактир. Если будет время, конечно.

Третья фигура. Лица так близко, что дыхание мешается. Вот так она и отравила первого мужа... Вино или еду тот из рук нежной супруги даже с кинжалом у горла не принял бы. А вот в танце на празднике отказать не смог. Этикет… Традиции… Она четыре года пила яд, выжидая случай. Вереск поклялась, что не травила его. И это была чистая правда. Она всего лишь дышала рядом с ним во время танца. А до этого четырежды танцевала то со мной, то с наследником Терновников, и оба остались живы. Какие уж тут подозрения…

— Разве мы плохо попадаем в такт? — спрашивает она.

Та флейта, певшая для нас, умерла вместе с волшебством ночи. Воскресить ее сейчас — что мертвую невесту поднять из гроба и уложить с женихом на брачное ложе. Мы отлично попадаем в такт, моя Вереск! Флейта мертва — но сердца у нас бьются одинаково.

— Разве мое изгнание отменили? — усмехаюсь я.

— Твой дед уже на пороге Летней страны. Еще шаг — и старейшин можно будет уговорить.

— Думаю, он не настолько плох, чтобы танцевать с тобой. Значит, протянет еще пару веков…

Мы снова расходимся, церемонно соприкасаясь кончиками пальцев. Шаг рядом, и еще, и еще… Поклон, реверанс. Дымится земля под парчовыми туфельками, рассыпаются в прах стебли дрока под моими сапогами.

— Дошли слухи, — улыбается Вереск, — что у тебя есть наследник.

— Слухи врут, — отзываюсь я.

— Ах, прости. Не наследник, а ученик. Это совсем иное, конечно…

— Это иное, — эхом откликаюсь я.

Шаг, поворот — и замираем друг перед другом. Мой поклон — волосы метут по истоптанным листьям мандрагоры, пахнущим резко, неприятно. Ее реверанс — последний раз колышется кружевная пена пышных юбок, чуть чаще обычного дыхание.

— Йоль близко, — тихо говорит она, не отводя внимательных глаз от моего лица и едва шевеля губами. — Многие уходят в Летнюю страну этой порой. И если ты останешься наследником…

— Не способный иметь наследника не вправе наследовать, — мягко поправляю я.

— Не имеющий наследника, — возражает она.

— Но у меня как раз наследника нет. И не будет.

— Конечно, — соглашается Вереск. — У тебя, конечно же, нет наследника.

Несколько ударов сердца мы смотрим друг на друга. Темный янтарь ее глаз непроницаем. Сказанного — достаточно.

Стоя посреди истоптанной поляны, я смотрю, как она подходит к лошади и взлетает в седло, оперевшись на руку Терновника. Хотя паж-то — Вьюночек… Пятерка лошадей беззвучно ступает по серебрящейся инеем земле. Время к утру — и на луг ложится легкий мороз. Через пару недель здесь выпадет первый снег, а там и до Йоля рукой подать…В лунном свете кружатся и мелькают тени, пряча всадников. Мгновение — и на поляне никого нет, кроме меня. Только мешается еще в воздухе запах благовоний Вьюнка с тонким волшебством духов Вереск — теплый сандал, страстная мирра, невинная ваниль — и влажный холодный дубовый мох, пахнущий забвением и смертью — послевкусие аромата, выверенное, как удар милосердия. Видят боги, в которых я не верю, это была хорошая работа… Темнеет четкий круг там, где мы танцевали. То ли магии Вереск хватило на двоих, то ли не такое уж я человеческое отродье, но круг широкий, словно целый хоровод Дивного народа вел здесь пляску, и листья мандрагоры внутри него сморщились и увяли. Ничего, следующей весной земля здесь зазеленеет куда пышнее прежнего…

Собирая корзину, нож и разбросанные корни, я думаю, что танец сидхе похож на огонь: сначала он опаляет землю, убивая живое, потом на удобренном золой чистом месте быстрее обычного поднимаются травы и деревья. Что-то в этой идее есть интересное, надо потом обдумать. Вереск очень хочется, чтоб я вернулся ко двору. Значит, мне туда совсем не нужно. Где носит Греля? Что-то давно никто не устраивал безобразий на кладбищах и не отбивал осужденных у инквизиции. Неужели надоело вести себя так, словно решил не дожить до следующей недели? Что ж, поищем моего ученика и напомним договоренность. Я не думал отпускать мальчика так рано, однако нельзя давать Вереск то, чего она хочет — чем бы это ни было.