— Готово, госпожа баронесса. Как вы велели — только самое нужное.

Сундук и вправду оказался небольшим, крепкий мужчина с таким без особого труда управится, но Женевьева всерьез боялась, что и этой поклажи будет слишком много. Слуг из замка в городе придется отпустить обратно и нанять новых, чтобы ничто не смогло навести на след, но надежного человека еще попробуй найди. Что ж, не стоит думать о подгоревших пирогах, когда мука не молота. До города еще надо добраться.

— Хорошо, Агнеса, — сказала Женевьева, чувствуя, как саднят губы от любезной и спокойной улыбки, слишком часто застывавшей на них в эти дни. — Идите и позовите ко мне Рестинат. И напомните про тинктуру от кашля, что она обещала сварить.

Молча поклонившись — учтивые приседания у здешней прислуги были не в чести — Агнеса исчезла, и Женевьева вздохнула чуть свободнее, словно присутствие экономки давило незримой тяжестью. Как же она устала врать, а ведь все только начинается.

Денег в заветном сундучке покойника-барона оказалось немного, куда меньше, чем ожидала Женевьева увидеть после осенней продажи шерсти и прочего хозяйственного припаса. Возможно, у Каншера есть расписки и векселя, но их брать нельзя. Или можно? Если обналичить сразу, перед тем, как скрыться, то почему бы и нет?

Женевьева устало потерла виски. Деньги — это важно, об этом обязательно надо подумать, но в мыслях только темный флакончик с резко пахнущей маслянистой жидкостью, тщательно отмеренной Рестинат. А вот и знахарка, легка на помине.

— Зачем звали, госпожа баронесса? Говорено уже все, нового не скажу.

Рестинат могла бы быть сестрой Агнесы. Такая же худая, жилистая и крепкая, как высохшее на корню дерево без малейшей гнили, а глубокие морщины на коричневом лице, выдубленном солнцем, ветром и временем, лишь коже добавляли сходства с корой. Да и глядела старуха так же хмуро и неприветливо, как экономка, с порога пронзительно зыркнув на блестящий среди клубков и моточков флакон.

— Звала, матушка Рестинат, — мягко, словно и не замечая вызывающего непочтения, сказала Женевьева. — Уж простите, что потревожила, только нужны вы мне. Очень нужны.

— Никак, надумала? — буркнула старуха, проходя ближе к столу и замирая, скрестив руки на груди под тяжелой шерстяной шалью, даже с нескольких шагов пахнущей козами, дымом и чем-то еще, так что у Женевьевы засвербило в носу.

— Надумала, — кивнула Женевьева, поднимая на старуху взгляд и глубоко вздохнув для храбрости. — Заберите это, прошу. А мне дайте другое лекарство, настоящее. Чтобы срок доходить. А там — как Свет рассудит.

— И вправду надумала, — недобро усмехнулась старуха, выпрямляясь еще сильнее и став, под темной шалью, совсем похожей на опаленное молнией дерево. — Жалеешь, значит? А старших тебе не жаль сиротить? Баронесса, а все одно — дура. Пойми, если даже до срока доживешь, при родах непременно за Врата отправишься. Одна тебе дорога — скинуть плод пораньше, пока время не вышло. Или благодати своей боишься? Так она тебя не пожалеет, чрево не раскроет.

— Не благодати, — сказала Женевьева так тихо, что сама едва услышала свой голос, а может это опять зашумело в ушах, как случалось все чаще и чаще при накатывающей слабости. — Единым клянусь, не от страха это. И не от жадности, сами понимаете.

— Еще бы не понимать. Кабы мальчишку носила, тогда — наследник, при нем и тебе почет. А девке кто ж лен отдаст? Сунут под венец еще крохой, с кем король укажет — и прощай, баронство. Что ты теряешь, глупая?

— Ребенка, — стынущими, как от холода, губами ответила Женевьева, все так же упрямо и бессмысленно глядя на суровую, как здешняя зима, старуху. — Дочку… Помогите, матушка.

В глазах уже всерьез темнело, и Женевьева испугалась, как бы не упасть. До этого Свет Единый миловал, в обморок ей, как нежной принцессе из любимых романов, падать не приходилось ни разу, а теперь и вовсе некстати. Ей надо быть сильной, готовиться в дорогу…

— Ох, дура, — вздохнула Рестинат, едва уловимо мягчея лицом и голосом, только в светло-голубых, словно выцветших, глазах не таял лед. — Баронесса скороспелая… Да если бы я в силах была — неужели не помогла бы? И не ради денег твоих да милости. Мне скоро за Вратами ответ держать, золото там без надобности. Или думаешь, легко нерожденного назад отправлять? Без единого вздоха, без глотка молока… Что ж ты мне душу рвешь, девочка?!

— А в столице? — прошептала Женевьева, цепляясь за последнюю надежду. — Там ученые лекари, аптеки…

— Что лекари? — старуха презрительно скривила иссохшие губы. — Их дело кровь отворять да пиявок прикладывать. А в женских делах, потаенных, они меньше любого пастуха смыслят, тот хоть ягнят принимать умеет. Ну, коли мне не веришь, езжай, ищи. Меня тогда зачем звала? Дочке я твоей зелье сварила, да только ей бы сейчас в дорогу пускаться не след. Ну, коли мать матерей смилуется, хуже девице не станет. А для тебя у меня зелья нужного нет. От глупости зелий не бывает.

Свеча затрещала, видно, воск попался с примесью воды, по стенам метнулись тени, и Женевьева вздрогнула, кутаясь в теплую пелерину. Выпростав из-под плотной ткани руку, нерешительно взяла со стола холодный, прямо-таки ледяной флакон. Сжала пальцы, боясь выронить. Глянула в неподвижное, будто из мореного дерева вырезанное лицо Рестинат — знахарка кивнула.

— Вот и молодец, — сказала деловито и спокойно, будто не убеждала Женевьеву совершить смертный грех. — Да смотри, не в дороге. До постоялого двора доберешься, вина горячего попроси и с ним в комнате потихоньку выпей. После грелку к ногам — и спать ложись. А там уж ночью, когда начнется, зови на помощь, да лишнего не болтай, все и обойдется. Не ты первая, не ты последняя, всегда обходится.

— Обходится, — совсем онемевшими губами бессильно повторила Женевьева. — Так и сделаю, матушка.

Хорошо хоть опостылевшую улыбку можно было отпустить с губ — перед знахаркой держать лицо не нужно. Стискивая проклятый флакон, Женевьева другой рукой нащупала в кошельке золотую, судя по тяжести, монету, протянула знахарке.

Мрачно глянув, Рестинат качнула головой, буркнула:

— Себе оставь — пригодится. За тинктуру уплачено, а больше не возьму.

Круто повернувшись, старуха вышла из комнаты, и Женевьева осталась, сжимая в одной руке бессильное золото, в другой — смерть и жизнь разом. Опустив непослушными пальцами монету обратно в кошелек, положила ладонь на живот. Где-то там, внутри, совсем рядом, зреет другой плод, ядовитый. Сгусток ее собственной плоти, отчего-то решившей предать хозяйку. Растет, соперничая с ребенком, набирается сил… «До срока, может, и доходишь, — откровенно сказала Рестинат, вытирая чем-то смазанные перед осмотром руки о передник. — Опухоль будет давить внутрь и наружу, но это ничего, с таким годами живут и помирают совсем от другого. А вот рожать нельзя. Чрево не раскроется, а то и вовсе порвется. Коли будет рядом кто-то знающий и нетрусливый, ребенка спасти можно. Сама понимаешь, как. И какой ценой".

Она понимала. Ожидая близнецов, она все время боялась, что родить не сможет, погубив детей, и тогда ей подробно рассказали то, о чем Женни ранее только смутно догадывалась по обрывкам разговоров старших женщин. Никакой особой тайны в этом не было, но некоторыми вещами благовоспитанной девице интересоваться не положено, вот она и не интересовалась. Пока эти вещи сами не пришли к ней в дом с острым аптечным запахом, паром от горячей воды и уклончивыми взглядами окружающих — так, на всякий случай. Нож целителя — последнее средство спасти дитя, если матери уже не помочь. Средство, светлой церковью разрешенное и ученым лекарям, и обычным повитухам, и любому человеку, оказавшемуся рядом с умирающей роженицей. Дитя не виновато в грехах, за которые мать призывает к себе Свет Истинный, право ребенка — явиться в мир. А если речь идет о наследнике рода, то и подавно.

"Что ж, вот оно — возмездие за убийство, — подумала Женевьева устало. — Не черные кони с огненными глазами, не звук рога, от которого ломает кости, а во рту вкус крови, даже не костер Инквизиториума, которым пытался пугать отец Экарний. Все гораздо проще. Тогда, в прошлый раз, ты справилась, причем на диво легко, и повивальная бабка удивленно и радостно качала головой, говоря, что побольше бы таких рожениц. Было страшно, больно, но совсем не так больно, как ты боялась. И даже не очень долго: воды отошли перед самой рассветной службой, а Энни, попросившаяся на свет первой, закричала, когда ударили колокола к полдневной. В этот раз так не будет".